Часть 18

Прошло две недели с того утра, когда домовик застал их в постели. Две недели, за которые Гермиона успела привыкнуть к новому ритму жизни. Она просыпалась в своей квартире — иногда одна, иногда с Драко, который оставался всё чаще, — пила кофе, кормила Живоглота, и каждый раз перед выходом к камину её взгляд падал на дверь. Настоящую, маггловскую, с металлической ручкой, которая вела в подъезд. За ней был Лондон. Улицы, машины, люди, воздух — тот самый, который она вдыхала каждый день последние три года, не задумываясь о том, что это может быть опасно. Теперь она не выходила на улицу. Только каминная сеть. Только зелёное пламя, которое выплёвывало её в Атриуме Министерства, — всегда в сопровождении Гарри или Драко. Гермиона ворчала, что она передвигается как узница, что это унизительно — просить разрешения у собственной охраны, прежде чем шагнуть в огонь. Но потом Гермиона переставала спорить. Она знала, что он прав. И она также знала, что если с ней что-то случится — он не простит себе. И она не хотела быть причиной его вины. Ещё одной. Сегодня выдался солнечный день — редкий для лондонской осени, когда небо было не серым, а бледно-голубым, и солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна Министерства, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Она шла по коридору четвёртого этажа — одна, потому что Гарри был на совещании, Драко — на выезде с аврорами, и ей пришлось настоять на том, что она не ребёнок и может дойти до своего кабинета без сопровождения. Твёрдый стук её каблуков разносился по мраморному полу, и в этом звуке было что-то успокаивающее — ритм, который напоминал ей, что она всё ещё контролирует свою жизнь. Или хотя бы делает вид. На ней было платье цвета тёмного бургунди — плотное трикотажное, с длинными рукавами и высокой горловиной, которое облегало её фигуру, но не сковывало движений. Гермиона любила это платье за то, что в нём она чувствовала себя одновременно и защищённой, и женственной. Туфли — лодочки на невысоком каблуке, такие же тёмные, с острым носом. Волосы она собрала в низкий пучок. Кабинет встретил её привычным запахом — кофе, старых пергаментов и цветов, которые Эмили каждое утро меняла в маленькой вазе на подоконнике. На столе, как всегда, лежала аккуратная стопка документов — Эмили успела разложить их по приоритетам, даже не дожидаясь, пока Гермиона сядет за стол. — Доброе утро, мисс Грейнджер, — раздалось из приёмной, и через секунду в дверях появилась Эмили. На ней был строгий серый костюм — юбка-карандаш, пиджак, блуза с бантом — который делал её похожей на героиню старых маггловских фильмов о секретаршах. Она улыбалась той самой мягкой, незаметной улыбкой, которая была её визитной карточкой. — Я подготовила проект закона о защите магических существ, как вы просили. Все правки, которые вы вносили вчера, учтены. Копия отправлена министру на согласование. — Спасибо, Эмили, — Гермиона опустилась в кресло, провела пальцами по стопке. — Вы как всегда на высоте. Не знаю, что бы я без вас делала. Эмили слегка покраснела — или Гермионе показалось? — и опустила глаза. — Вы слишком добры, мисс Грейнджер. Я просто делаю свою работу. — Вы делаете её блестяще, — поправила Гермиона, беря в руки первый пергамент. — Так, давайте посмотрим, что у нас здесь… Раздел о среде обитания я переписала вчера вечером, надеюсь, теперь формулировки стали мягче, чтобы Кингсли не схватился за сердце. Эмили подошла к столу, встала рядом — с той стороны, где лежали чистые листы для пометок. — Вы знаете, — сказала Эмили, пока Гермиона читала, — я вчера смотрела на этот законопроект и подумала… он же изменит жизнь тысяч существ. Может быть, даже целых видов, которые на грани исчезновения. Вы не боитесь, что будет слишком много противников? Гермиона подняла глаза от пергамента. Эмили смотрела на неё с каким-то новым выражением — не просто вежливым интересом, а чем-то более глубоким, почти личным. — Боюсь, конечно, — честно ответила Гермиона, откладывая бумаги. — Но если бояться противников, никогда ничего не изменится. Войну мы выиграли не потому, что не боялись. Мы выиграли потому, что делали своё дело, несмотря на страх. Эмили кивнула, и её пальцы, лежавшие на стопке чистых листов, чуть сжались. — У министра в одиннадцать небольшое окно будет. Я записала нас к нему на это время, если вы не против, конечно. — Да, отлично, — сказала Гермиона, возвращаясь к документам. Эмили вышла в приёмную, и Гермиона осталась одна. Тишина кабинета была привычной, но сегодня в ней слышалось что-то новое — может быть, нарастающее напряжение, которое она чувствовала уже несколько дней, с тех пор как Драко начал чаще пропадать на выездах. Угрозы не прекращались, но и не становились явными. Она посмотрела на окно. За стеклом был Атриум — люди шли по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пил кофе у фонтана. Обычная жизнь. Которой у неё не было. Которая, возможно, никогда не вернётся. — Не думай об этом, — сказала она себе вслух. — Думай о законопроекте. И она снова уткнулась в бумаги.

***

В одиннадцать они стояли перед дверью кабинета Кингсли — она и Эмили, сжимавшая в руках папку с законопроектом. Гермиона чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Не от страха — от предвкушения. Она ждала этого момента неделями. Переписывала формулировки, спорила с экспертами, уговаривала скептиков. И теперь остался последний шаг. — Заходите, — раздался из-за двери низкий голос Кингсли. Они вошли. Кабинет министра был просторным, с высокими потолками и тяжёлыми портьерами, которые приглушали звуки из Атриума. Стены были обиты тёмным деревом, на столе — идеальный порядок, только семейная фотография в серебряной рамке нарушала геометрию. Кингсли сидел в кресле — огромный, величественный, в идеально синей мантии с золотыми пуговицами, — и смотрел на них из-под густых бровей. — Гермиона, — кивнул он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — И мисс...? — Эмили, сэр, — подсказала та, слегка поклонившись. — Помощница мисс Грейнджер. — Да-да, — Кингсли перевёл взгляд на Гермиону. — Я прочитал ваш законопроект. Она ждала подвоха, но Кингсли не спешил. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и смотрел на неё с таким выражением, которое она знала уже много лет — с тех пор, когда он был не министром, а просто Кингсли, одним из них. — Мне нужен твой ответ, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она чувствовала. — Ты всегда была нетерпеливой, — усмехнулся Кингсли. — Ладно. Ответ — да. Законопроект одобрен. Но с одним условием. Она замерла. Эмили рядом с ней тоже замерла — её пальцы сжали папку так, что костяшки побелели. — Каким? — спросила Гермиона. — Тебе нужно получить согласование начальника Отдела магического правопорядка, — сказал Кингсли, и в его голосе не было издевки, только констатация. — Идея хорошая, но она затрагивает полномочия авроров. Если они будут против, законопроект не пройдёт. Гермиона выдохнула — не облегчённо, а скорее принимая неизбежное. Она знала, что без поддержки аврората её законопроект будет мёртворождённым. Но она также знала, что начальник отдела — старый, консервативный волшебник, который ненавидел изменения. — Я справлюсь, — сказала она. — Я не сомневаюсь, — ответил Кингсли. — Ты всегда справляешься. Иди. У меня ещё куча дел. Гермиона поднялась, взяла папку из рук Эмили — та всё ещё стояла, замерев, как статуя, — и направилась к выходу. У двери она обернулась. — Спасибо, Кингсли. — Не благодари, — ответил он, уже возвращаясь к бумагам. — Ещё пожалеешь. Гермиона улыбнулась — краем губ, одними уголками — и вышла. Эмили догнала её в коридоре. — Это же победа! — выдохнула она, и в её голосе было столько восторга, что Гермиона на секунду остановилась. — Почему вы не радуетесь? — Потому что это только полпобеды, — ответила Гермиона, продолжая идти. — Начальник отдела — магистр Хэндфорд — тот ещё… консерватор. Если он скажет нет, всё насмарку. — Вы его убедите, — сказала Эмили, и её голос прозвучал так уверенно, будто она не сомневалась ни секунды. — Вы кого угодно убедите. Гермиона посмотрела на неё. Эмили шла рядом, чуть сзади, держа папку с документами, и её лицо было спокойным, профессиональным, но в глазах горел тот самый огонь, который Гермиона видела у себя в зеркале, когда боролась за что-то важное. — Спасибо за веру, Эмили, — сказала Гермиона. — Но давайте не будем забегать вперёд. Сначала согласование.

***

В конце коридора, у окна, стояла фигура — высокая, знакомая, с пепельными волосами, которые даже в тусклом свете магических светильников отливали серебром. Драко. Он прислонился плечом к косяку, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на неё с той ленивой, хищной улыбкой, которая заставляла её сердце биться быстрее, даже когда она злилась на него. На нём была тёмно-синяя мантия, расстёгнутая, под ней — простая белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая предплечья с выступающими венами. Он выглядел так, будто только что вернулся с тренировки — или с выезда, — но не успел переодеться. — Грейнджер, — протянул он, отталкиваясь от косяка, и в его голосе слышалась та самая ленивая нотка, которая означала, что он доволен собой. — Я заждался. — Малфой, — ответила она, останавливаясь в шаге от него. — Ты мог бы зайти в кабинет и подождать там. — И пропустить твой триумфальный выход от Кингсли? — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чёртики. — Ни за что. Он шагнул к ней и, не спрашивая разрешения, обнял — одной рукой за талию, другой — за плечо, притягивая к себе так, что она почувствовала тепло его тела даже через ткань платья. Его пальцы скользнули по её спине, задержались на пояснице, и она на секунду забыла, где находится. Запах — древесный, табачный, тот самый, который она уже научилась узнавать с закрытыми глазами, — ударил в нос, и ей захотелось закрыть глаза и просто стоять так, вечность. — Драко, — сказала она, упираясь ладонями в его грудь, — мы на работе. — Я знаю, — ответил он, не отпуская. — Поздравляю с одобрением. Кингсли долго ломался? — Не здесь, — прошептала она, но он уже тянул её к кабинету, одной рукой придерживая за талию, другой открывая дверь. Эмили, которая всё это время стояла чуть поодаль, прижав папку к груди, как щит, сделала шаг назад — инстинктивно, будто пыталась слиться со стеной. — Мисс Эмили, — Драко кивнул ей на ходу, и его голос был ледяно-вежливым, таким, каким он говорил с людьми, которые не стоили его внимания. — Хорошего дня. — Мистер Малфой, — выдавила Эмили, и её голос дрожал. Она не смотрела на него — смотрела в пол, в папку, в свои туфли — куда угодно, только не в его сторону. Драко едва заметно закатил глаза — жест, который Гермиона увидела бы, только если бы смотрела. Дверь кабинета закрылась за ними с тихим щелчком. Драко отпустил её талию, подошёл к двери, достал палочку — и тихо, почти беззвучно, произнёс запирающее заклинание. Замок щёлкнул. Гермиона услышала, как где-то в механизме провернулся ключ, которого не было. Потом он добавил что-то ещё — настолько тихо, что она не разобрала слов, — и воздух у двери стал плотнее, будто невидимая стена отделила их от остального мира. — Что ты делаешь? — спросила она, но ответа не дождалась. Он развернулся — и через секунду уже был рядом. Его руки легли на её плечи, прижали к стене — не больно, но настойчиво, так, что она почувствовала холод камня даже через ткань платья. Он наклонился и поцеловал её. Не нежно. Без той медлительности, с которой он целовал её по утрам, когда они просыпались вместе. А жадно, почти грубо, как будто сдерживался весь день и наконец перестал. Его язык скользнул в её рот, и она ответила — не сразу, на секунду замерев от неожиданности, но потом её руки сами поднялись к его шее, пальцы зарылись в волосы на затылке. Он прижимал её к стене, и она чувствовала каждую твёрдую линию его тела — грудь, живот, бёдра. — Драко, — выдохнула она в его губы, — мы на работе. — Я знаю, — ответил он, не отрываясь. Его губы скользнули по её скуле, к уху, и она почувствовала его дыхание — тёплое, сбивчивое. — Мне плевать. Его руки скользнули с её плеч на талию, сжали, притянули ближе. Он приподнял её — легко, как будто она ничего не весила, — и усадил на край стола. Документы, которые лежали на столе, хрустнули под ней, но ей было всё равно. Платье задралось, открывая колени, бёдра, край кружевных трусов, которые она надела сегодня утром, не зная, что он будет их снимать. Он встал между её ног, и она почувствовала его член через ткань, упирающийся туда, где всё уже горело. Он двинул бёдрами — раз, другой, — и трение отозвалось в ней острой, почти болезненной волной желания. Она застонала — и тут же прикусила губу, потому что за стеной была Эмили, потому что стены были тонкими, потому что она не могла позволить себе потерять контроль. — Остановись, — сказала она, упираясь ладонями в его грудь. Голос ее дрожал. — Не могу, — ответил он, и его голос был низким, хриплым, почти жалким. — Ты на меня так действуешь, что я… — Я сказала — остановись, — повторила она, и на этот раз в её голосе появилась сталь. Не та, которой она говорила с подчинёнными, а та, с которой она спорила с ним в школе, когда он переходил черту. Он замер. Его дыхание всё ещё было сбивчивым, руки дрожали на её талии, но он послушался. Отстранился на сантиметр — не больше, — и посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать: злость? разочарование? голод, который он пытался спрятать? — Не могу поверить, что ты меня остановила, — сказал он. Голос был ровным, но в этой ровности слышалось напряжение. — Прости, — ответила она, поправляя платье. — Нельзя набрасываться на людей в их рабочее время, в их рабочем кабинете, куда в любой момент может прийти посетитель или начальник.. — Ты не люди, — сказал он, и в его голосе снова появилась та ленивая, хищная нотка. — Ты моя жена. Он отступил еще на шаг. Провёл рукой по волосам — она знала этот жест, он делал его, когда пытался успокоиться. Потом поправил рубашку, заправил её в брюки. Его член всё ещё был напряжён — она видела это, — но он делал вид, что ничего не случилось. — С тебя должок, миссис Малфой, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. — Разумеется, — согласилась она, и в её голосе появилась усмешка. Уголки его губ дрогнули. Они не возвращались к теме ее фамилии, но после его слов, она повисла между ними в воздухе. Она хотела возразить, но не успела. Он подошёл ближе, наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, как делал по утрам, когда они просыпались вместе. Этот поцелуй был не про страсть. Он был про обещание. — У тебя что, серьёзно были ко мне дела? — спросила она, одёргивая подол платья. Ткань помялась — она провела по ней ладонями, разглаживая складки. — Да, — сказал он, отходя к окну и прислоняясь плечом к косяку. Его лицо снова стало спокойным, как будто минуту назад он не прижимал её к стене и не дышал так, будто бежал марафон. — Блейз зовёт нас сегодня в бар. Гермиона замерла. Пальцы, поправлявшие воротник платья, застыли на месте. — В бар? — переспросила она. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответил Драко, наблюдая за её реакцией. — Не только нас. Поттеры тоже будут. Она почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — не страх, а предвкушение. Две недели она не выходила на улицу. Две недели её мир сузился до квартиры, Министерства и каминной сети. Две недели она дышала воздухом, который не пах дождём и осенними листьями. — Я хочу, — сказала она, и это прозвучало громче, чем она ожидала. Драко усмехнулся — не криво, а почти тепло. — Я знал, что ты обрадуешься. — Но, — она подняла на него глаза, и её голос стал серьёзнее, — мы же не будем просто так сидеть в баре, да? Ты что-то задумал. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом покачал головой. — Ничего я не задумал, — сказал он. — Блейз предложил. Давно не виделись. Но меры предосторожности никто не отменял. Выходим на улицу — ты не одна. В баре — мы на виду. Гарри и Джинни будут рядом. Блейз тоже. — Ты боишься, — сказала она, и это был не вопрос. — Я осторожен, — поправил он. — Есть разница. Она не стала спорить. Встала со стола, поправила платье, провела рукой по волосам — низкий пучок растрепался, пришлось вытащить шпильки и собрать заново. — Во сколько? — спросила она. — В семь. — Он подошёл к двери, взмахнул палочкой, снимая защиту. — Я зайду за тобой. Она покачала головой, но улыбнулась. Драко вышел в приёмную, кивнул Эмили — та всё ещё сидела за своим столом, вжавшись в кресло, как мышь, — и исчез в коридоре. Гермиона посмотрела на часы. Был только полдень. До вечера оставалось еще столько часов. Она почувствовала себя ребенком, который ждет Рождества, чтобы получить свой долгожданный подарок. Она снова села за стол и взяла в руки документы, но строчки сливались в одно серое пятно. Перед глазами стоял он — его руки на её талии, его дыхание на её губах, его голос, когда он сказал: «С тебя должок». Она помотала головой, отгоняя мысли, и заставила себя читать. Эмили заглянула в кабинет через минуту — бесшумно, как она всегда делала, ступая так мягко, что её шагов не было слышно даже на каменном полу. В руках она держала чашку с чаем — мятным, успокаивающим, который Гермиона любила в те дни, когда голова шла кругом от документов и совещаний. Поставила чашку на стол, поправила край блюдца, но не ушла. Замерла, переминаясь с ноги на ногу, и Гермиона, подняв глаза от пергамента, заметила, что помощница мнёт край своей блузы пальцами — жест, который выдавал неуверенность. — Что-то ещё, Эмили? — спросила Гермиона, откладывая перо. Она старалась, чтобы голос звучал мягко, но в нём всё равно проскользнула нотка усталости — день только начался, а она уже чувствовала себя так, будто пробежала марафон. Эмили подняла на неё глаза — робко, почти виновато, как нашкодивший котёнок. Её щёки слегка порозовели. — Мисс Грейнджер, — начала она и замолчала. Сглотнула. Пальцы сжали край папки, которую она так и не выпустила из рук. — Можно… можно задать вам один вопрос? Он немного личный. Я понимаю, если вы не захотите отвечать. Гермиона удивилась. Эмили была идеальной помощницей — всегда на месте, всегда с нужными бумагами, всегда с улыбкой, но никогда не лезла в личное. Она знала, что у мисс Грейнджер есть муж — бывший Пожиратель смерти, что этот брак был заключён принудительно, что газеты писали о нём много гадостей. Но никогда не спрашивала. До сегодняшнего дня. — Спрашивайте, — сказала Гермиона, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на животе. Она старалась выглядеть расслабленной, хотя внутри любопытство уже зашевелилось. — Я не обещаю, что отвечу, но спросить вы можете. Эмили сделала шаг вперёд — один, второй — и остановилась у края стола, теребя край папки. — Это о мистере Малфое, — сказала она, и её голос дрогнул. — О вашем муже. Гермиона почувствовала, как внутри что-то напряглось. Не от злости — от неожиданности. Она и так видела, какую реакцию вызывал Драко у Эмили: та бледнела, когда он входил в приёмную, сжималась, как будто ожидала удара, и смотрела в пол, избегая его взгляда. Гермиона думала, что Эмили просто боится — как боялись многие, кто знал о его прошлом. Но сейчас в голосе помощницы было нечто другое. Не страх. Непонимание. — Что именно вы хотите знать? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я… — Эмили замолчала, подбирая слова. Её пальцы побелели на краю папки. — Я помню, что писали газеты. Что он Пожиратель смерти. Что он… что он сделал с вами. Что вы пытались разорвать брак, но не смогли. Я помню, как вы приходили на работу с красными глазами после судов. Как вы не смотрели на его фотографии, когда они появлялись в «Пророке». Она сделала паузу, сглотнула, и её голос стал тише, почти шёпотом. — А теперь вы с ним. Вместе. Я видела, как вы на него смотрите. Как он на вас смотрит. Я не понимаю, мисс Грейнджер. Как вы смогли… забыть? Простить? Он же Пожиратель смерти. Он многое совершал. Он… — Эмили, — перебила её Гермиона, и её голос был мягким, но в нём слышалась сталь. — Я понимаю ваш вопрос. Правда. И я не виню вас за любопытство. Она помолчала, собираясь с мыслями. В голове крутилось сразу несколько ответов — резких, колких, которые она могла бы дать, если бы говорила с кем-то другим. Но Эмили была не «кем-то другим». Она была её помощницей. Она заботилась о ней, переживала за неё, видела её слёзы и её победы. Она имела право знать — хотя бы общую версию. — Я ничего не забыла, — сказала Гермиона наконец. — И не простила. Не в том смысле, в котором вы думаете. То, что случилось в Мэноре… это останется со мной навсегда. Я не могу этого изменить. Но я могу изменить то, как я с этим живу. Она встала из-за стола, подошла к окну. За стеклом всё так же кипела жизнь — волшебники шли по делам, кто-то смеялся, кто-то спорил. Обычные люди, у которых не было Пожирателей смерти в мужьях. — Драко изменился, — продолжила она, не оборачиваясь. — Не потому, что захотел мне понравиться. А потому, что у него был выбор: остаться тем, кем его сделали, или попытаться стать кем-то другим. Он выбрал второе. Это не делает его святым. Это не отменяет того, что он сделал. Но это даёт ему шанс. Она повернулась к Эмили. Та стояла, не двигаясь, и слушала — с открытым ртом, с расширенными глазами, с папкой, прижатой к груди, как щит. — Я не прошу вас его любить, — сказала Гермиона, возвращаясь к столу. — Я даже не прошу вас его уважать. Но я прошу вас — поверьте моему выбору. Я не дура. И я не жертва. По крайней мере, сейчас — не жертва. Я взрослая женщина, и я сама решила, что хочу быть с ним. Это моё решение. Я несу за него ответственность. Эмили молчала. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от напряжения. — И ещё, — добавила Гермиона, садясь в кресло и снова беря в руки перо. — В следующий раз, когда он зайдёт — не надо так пугаться. Я знаю, он выглядит устрашающе. Он умеет производить впечатление. Но он не тронет вас. Он мой муж, Эмили. И он будет здесь часто. Я хочу, чтобы вы привыкли к нему. — Я постараюсь, мисс Грейнджер, — прошептала Эмили, и в её голосе было столько искреннего обещания, что Гермионе стало немного стыдно за свою резкость. — Спасибо, — сказала Гермиона, смягчаясь. — А теперь идите. У нас ещё много работы. Эмили кивнула, развернулась и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна. Посмотрела на часы. Половина первого. До вечера оставалось шесть часов. Она снова уткнулась в документы, но мысли её были далеко — в баре, куда они пойдут сегодня, в его руках на её талии, в его голосе. Она помотала головой, отгоняя видения, и заставила себя читать.

***

Они покинули Министерство затемно — ноябрь накинул на Лондон своё серое одеяло рано, и к шести вечера за окнами Атриума уже было черно, только фонари горели внизу, в Косом переулке, и их жёлтый свет разбивался на миллионы капель в мелком дожде. Гермиона чувствовала, как внутри нарастает странное, почти забытое чувство — предвкушение. Две недели она не выходила на улицу. Две недели её мир сужался до стен квартиры и министерских коридоров. Сегодняшний вечер был не просто встречей с друзьями. Это был глоток нормальной жизни. Квартира встретила их запахом корицы и яблок — Живоглот, видимо, опрокинул вазу с сухофруктами, которую Гермиона оставила на журнальном столике. Кот сидел на диване и смотрел на них с выражением, которое было одновременно и виноватым, и вызывающим. Гермиона вздохнула, но убирать не стала. — Душ, — сказал Драко, опуская руку на ее ягодицу. — Быстро. Скоро здесь будет Пиппин с вещами. — О... — протянула она, снимая туфли. — Для тебя тоже, — ответил он, расстёгивая мантию, — попросил маму подобрать несколько вариантов. Гермиона замерла. Нарцисса. Женщина, которая три года писала ей письма, которые она сжигала. Женщина, с которой она позавтракала всего две недели назад и которая теперь выбирала для неё одежду. Странное чувство — неловкость, смешанная с теплом, — шевельнулось где-то в груди. Она не стала комментировать. Просто кивнула словам Драко, встала и ушла в душ. Вода была горячей — почти обжигающей. Гермиона стояла под струями, закрыв глаза, и чувствовала, как усталость, накопленная за день, медленно стекает с неё вместе с мыльной пеной. Она смыла с себя запах министерских коридоров, запах бумаг и чернил, запах напряжения, которое она носила в себе две недели. И когда выключила воду и вытерлась полотенцем, она почувствовала себя почти нормальной. В комнате было тихо. Она завернулась в халат — махровый, тёмно-синий, тот самый, в котором Драко видел её уже много раз, — и вышла из ванной. Драко стоял у окна. На нём уже была другая одежда — тёмные брюки из тонкой шерсти, чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, дорогие туфли. Волосы ещё влажные — он тоже успел принять душ в Мэноре, пока она нежилась под водой. Он смотрел в окно, на огни Лондона, которые горели внизу, и в его профиле было что-то такое, от чего у неё сжалось сердце — может быть, одиночество, может быть, покой. — Ты выглядишь хорошо, — сказала она, подходя ближе. Он повернулся. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, благодарность, может быть, удивление. — Ты не видела главного, — ответил он, кивнув в сторону кровати. На кровати лежали вещи. Не просто одежда — произведения искусства. Шёлк, кружево, тонкая шерсть, бархат. Гермиона подошла ближе, провела пальцами по ткани — она была прохладной, гладкой, живой. Здесь было несколько комплектов: платье цвета глубокого изумруда — простое, без рукавов, с высокой горловиной, такое, которое облегает фигуру, но не кричит о себе; юбка-миди из твида, пастельно-розовая, с тонким ремешком, и к ней простая шёлковая блуза цвета слоновой кости; ещё одно платье — тёмно-синее, с длинными рукавами и открытой спиной, такое, в котором она чувствовала бы себя одновременно и защищённой, и уязвимой. И туфли — к каждому комплекту, на разном каблуке, но все элегантные, все дорогие, все идеально подобранные. Она стояла и смотрела на вещи, и в голове у неё был хаос, потому что она не знала, что чувствовать. Ей не нравилось, когда кто-то решал за неё. Но сейчас — сейчас это было не «решать за неё». Это была забота. Неловкая, но искренняя. Нарцисса не спрашивала, что она хочет надеть. Она просто выбрала лучшее, что могла выбрать, и прислала это. — Какое мне выбрать? — спросила Гермиона, и её голос дрогнул. — Любое, — ответил Драко, подходя ближе. — Ты в любом будешь красивее всех. Она не поверила ему — не потому, что он врал, а потому, что он должен был так сказать. Мужья всегда так говорят. Но она улыбнулась, взяла в руки тёмно-синее платье, провела пальцами по ткани — бархат, мягкий, почти живой, — и поняла, что это оно. — Поможешь застегнуть? — спросила она. — С удовольствием, — ответил он. Платье сидело идеально. Бархат обтекал её фигуру, как вторая кожа, открытая спина начиналась чуть ниже лопаток и заканчивалась у талии, где ткань снова смыкалась в острый треугольник. Туфли — на высоком каблуке, черные, с острым носом и тонкой шлейкой на щиколотке — делали её выше, стройнее, а походку — увереннее. Волосы она решила не убирать — они падали на плечи мягкими волнами, слегка прикрывая открытую спину, оставляя только намёк на то, что скрыто. Драко смотрел на неё в зеркало, стоя сзади, и она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, горячий, почти физически ощутимый. — Если ты будешь так смотреть, мы никуда не пойдём, — сказала она, поправляя серьги — маленькие, серебряные, с сапфирами. — А если я хочу никуда не идти? — спросил он, и в его голосе слышалась улыбка. — Тогда я пойду одна, — ответила она, поворачиваясь к нему. — Блейз будет разочарован. Он усмехнулся — не криво, а почти тепло — и протянул ей руку. — Идём.

***

Бар, который выбрал Блейз, находился в магловской части Лондона — там, где старые здания с кирпичными фасадами соседствовали с дорогими бутиками и ресторанами, куда обычные магглы боялись заглядывать из-за цен. Трансгрессия в этой части города работала с перебоями — слишком плотная маггловская застройка, слишком много свидетелей, — поэтому единственным способом добраться сюда оставалась каминная сеть, которая любезно была установлена в этом заведении. Зелёное пламя выплюнуло их в просторный холл, где горели приглушённые золотистые светильники, а стены были обиты тёмным бархатом. Гермиона шагнула из камина первой, поправила платье и почувствовала, как каблуки её туфель мягко утопают в толстом ковре. Драко вышел следом, положил руку ей на поясницу и коротко кивнул куда-то в глубину, где за резной деревянной аркой угадывался основной зал, полный голосов и смеха. Из камина следом вышли Гарри и Джинни. Гарри был в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами — на поясе, Гермиона заметила, висела палочка, открыто, демонстративно, словно он хотел напомнить всем, что он аврор, даже когда отдыхает. Джинни выбрала простое зелёное платье без рукавов, с завышенной талией, которое делало её похожей на героиню маггловских фильмов шестидесятых — элегантную и неприступную. Волосы она распустила, и они горели в полумраке холла, как сигнальный огонь. — Ничего себе, — протянула Джинни, оглядываясь по сторонам. — Кто здесь хозяин? Король какой-то? — Сейчас узнаем, — ответил Драко, и они двинулись к арке. Основной зал открылся перед ними — и он был полон. Гермиона не ожидала увидеть столько народу: люди стояли у стойки, сидели за маленькими круглыми столиками, теснились у высоких барных стоек. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то танцевал — не на сцене, а прямо между столиками, под быструю, живую музыку, которая лилась с небольшой сцены в углу. Музыка была громкой ровно настолько, чтобы заглушить шум голосов, но не перебить разговор. На сцене играли заколдованные инструменты — барабаны, гитара, клавиши, — они двигались сами, без музыкантов, но так слаженно, так зажигательно, что несколько девушек в ярких платьях уже отбивали ритм каблуками. Стены зала были выложены тёсаным камнем, вдоль них тянулись диваны из тёмной кожи, на столиках горели свечи в низких стеклянных подсвечниках. Потолок терялся в полумраке, но кое-где мерцали маленькие лампочки, создавая иллюзию звёздного неба. Пахло деревом, дымом, алкоголем и чем-то сладким — может быть, карамелью, может быть, женскими духами. Баром это было сложно назвать. Ресторан. Причем для высокопоставленных персон. — Многовато народу для обычного вечера, — заметил Гарри, оглядываясь. — Бар, видимо, популярный, — ответил Драко. — Привет, путешественники! Блейз вышел из-за стойки — высокой, мраморной, за которой бармен в жилетке ловко взбалтывал шейкер. На Блейзе был идеально сидящий костюм — тёмно-серый, в тонкую полоску, с бабочкой, которая смотрелась не старомодно, а вызывающе-элегантно. Он развёл руками, как фокусник, демонстрирующий публике удавшийся трюк, и его лицо расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке. — Ну как? — спросил он, обводя зал жестом. — Впечатляет? — Твоя работа? — уточнил Драко, приподняв бровь. — Моя, — подтвердил Блейз, поправляя запонку. — Добро пожаловать. Джинни присвистнула. Драко же несильно ударил Блейза в плечо. — Так вот чем ты все это время занимался? — А ты думал! Я времени зря не терял, — усмехнулся Блейз. — Прошу за мной. Лучший столик я приберёг для вас, — он шуточно поклонился перед друзьями. Забини повернулся и повёл их через зал, лавируя между столиками и танцующими парами. Гермиона шла за Драко, чувствуя, как Джинни сзади сжимает её локоть — коротко, по-свойски. — Ты офигенно выглядишь, — шепнула Джинни ей на ухо. — Это платье — убийственно. — Нарцисса выбирала, — так же тихо ответила Гермиона. Джинни приподняла бровь, но ничего не сказала. Столик, который Блейз назвал лучшим, стоял в углу у большого окна, из которого открывался вид на ночную улицу с редкими прохожими и золотыми огнями фонарей. Место было достаточно уединённым, чтобы не кричать, но достаточно близким к центру зала, чтобы чувствовать энергию толпы. Диванчики — мягкие, обитые тёмно-зелёным бархатом — манили присесть, и Гермиона с удовольствием опустилась на один из них, чувствуя, как усталость отпускает. — Располагайтесь, — сказал Блейз, усаживаясь напротив. — Я сейчас закажу что-нибудь особенное. — Ты уже заказал, — заметил Драко, кивнув на бокалы с золотистой искрящейся жидкостью, которые мгновенно появились на столе. — Не терпится похвастаться? — Есть немного, — признался Блейз, поднимая свой бокал. — За то, что вы пришли. За то, что я наконец открыл это место. И за то, чтобы мы не ссорились. — Это вряд ли, — усмехнулся Драко, чокаясь. — С тобой — вряд ли, — согласился Блейз. Они выпили. Жидкость оказалась игристым вином — не шампанским, а чем-то более лёгким, с фруктовым послевкусием, от которого на языке оставалась сладковатая терпкость. Гермиона сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, отпуская напряжение, которое она носила в себе две недели. — Рассказывай, — сказал Гарри, отставляя бокал. — Как тебе пришло в голову открыть бар? — Скучно стало, — ответил Блейз, откидываясь на спинку дивана. — В Италии хорошо, но там всё чужое. А здесь — моё. Я всегда хотел иметь своё место. Где можно прийти, выпить, ни о чём не думать. — И где тебя не узнают, — добавил Драко. — И где меня не узнают, — согласился Блейз. — Поэтому и выбрал магловский район. Маглы думают, что я просто богатый парень с хорошим вкусом. Им не нужно знать, что моя мама выходила замуж семь раз и что я учился в школе магии. — Семь раз? — переспросила Джинни. — Я шучу, — улыбнулся Блейз. — Восемь. Но последний брак не считается, он продлился всего три месяца. Джинни рассмеялась — громко, искренне, запрокинув голову. Гарри улыбнулся, качая головой. Драко усмехнулся в бокал. — Ты не меняешься, Забини, — сказал он. — А зачем меняться? — ответил Блейз. — Я и так хорош. Он перевёл взгляд на Джинни, и его голос приобрёл ту самую, чуть слащавую нотку, которая появлялась у него, когда он хотел сделать комплимент, но делал вид, что это случайно. — Миссис Поттер, вы сегодня неотразимы. Это платье — идеальный выбор. Зелёный цвет вам очень идёт. Подчёркивает глаза. Джинни подняла бровь. — Спасибо, Забини. Я его у магглов купила, если тебе интересно. — Маглы знают толк в элегантности, — парировал Блейз, не смутившись. — А волосы вы сегодня распустили. Правильное решение. В собранном виде вы теряете… — Забини, — перебил Драко, отставляя бокал. — Ты что, решил школу вспомнить? У нас тут все свои, не надо этой твоей напыщенной вежливости. Блейз примирительно поднял руки. — Я просто делаю комплимент, Малфой. Это называется хорошие манеры. Ты мог бы поучиться. — Хорошие манеры, — Драко усмехнулся, и в его усмешке слышалась та самая, привычная нотка, — это когда ты не пытаешься охмурить жену своего можно сказать будущего друга. Гарри перестал улыбаться. Джинни замерла с бокалом у губ. — Малфой, ты о чём? — спросил Блейз, и в его голосе появилось что-то новое — не раздражение, скорее — наигранное непонимание. — О четвёртом курсе, — ответил Драко, растягивая гласные. — О том, как ты сох по Джинни. Писал ей письма. Пытался пригласить на Святочный бал. А она тебя послала, потому что ты был слишком… как ты тогда выражался? «Загадочным»? — Обходительным, — процедил Блейз. — Я был обходительным. И это была моя стратегия. Которая, кстати, работала. — Ничего не работало, — хмыкнула Джинни, и в её голосе слышался смех, который она пыталась сдержать, но не могла. — Ты был не загадочный, а просто высокомерный. И я не люблю высокомерных. Поэтому вышла за Гарри. — И правильно сделала, — вставил Блейз, и в его голосе не было обиды — только улыбка. — Поттер хотя бы скромный. В отличие от некоторых. — В отличие от меня, — кивнул Драко. — Я тоже это понял. Блейз посмотрел на Джинни, потом на Драко, потом снова на Джинни. — Ладно, — сказал он, поднимая бокал. — Признаю. Мне нравилась Джинни. Поттер, прости, но это правда. Если бы она была свободна сейчас, у меня, возможно, был бы шанс. — Никакого шанса, — сказал Гарри, и в его голосе не было ревности — только спокойная уверенность. — Она любит только меня. — Он прав, — кивнула Джинни, отпивая из бокала. — Я люблю только его. Но тебе спасибо за комплименты, Забини. Приятно, когда тебя ценят, даже спустя столько лет. Блейз театрально вздохнул, приложил руку к сердцу и изобразил смирение. — Буду пить за ваше счастье, — сказал он. — И за своё. Я же теперь владелец бара. Это почти то же самое, что быть счастливым. Все за столом дружно рассмеялись. — Ладно, — сказал он. — Выпьем за это! Они чокнулись. Стекло зазвенело — тонко, почти музыкально, — и этот звук, простой и живой, смешался с быстрой ритмичной музыкой, громкими голосами и смехом, который доносился со всех сторон. Гермиона откинулась на спинку диванчика и почувствовала, как Драко обнимает её за плечи, притягивая ближе. Жарко. Шумно. Чуть-чуть опасно. И — впервые за две недели — она не хотела никуда уходить. Джинни что-то рассказывала про последний матч, Блейз подливал вино, Гарри смеялся, и всё это было похоже на их прошлую жизнь — когда не было ни угроз, ни записок, ни страха выйти на улицу. Гермиона слушала, кивала, улыбалась — и чувствовала, как внутри неё медленно отпускает то, что сжималось всё это время. — Нравится? — спросил Драко, наклоняясь к её уху. — Да, — ответила она. — Очень. Он поцеловал её в висок — легко, почти незаметно, — и она закрыла глаза, позволяя себе просто быть здесь. С ним. Среди друзей. Под живую музыку, которая играла для них. Они проговорили больше двух часов. Блейз успел рассказать несколько неприличных историй о своем шестом отчиме, Джинни — спеть куплет из маггловской песни, которую услышала по радио, а Гарри — дважды отбиться от танцующих девушек, которые пытались затащить его на импровизированный танцпол. Драко не отпускал Гермиону — его рука лежала на её плече, на талии, на колене, везде, где она позволяла, и она чувствовала, как это тепло проникает в неё, согревает, защищает.

***

Они уже допивали последний бокал, обсуждая, стоит ли заказывать десерт — Блейз нахваливал местный тирамису, Джинни сомневалась, а Гарри молчал, поглядывая на входную дверь, когда между столиками появился официант. Молодой парень в чёрном жилете и белой рубашке, с бейджиком на груди, который Гермиона не успела прочитать. В руках он держал маленький букет — сухоцветы, лаванда, колосья пшеницы, какие-то мелкие белые цветы, которые уже начали осыпаться, перевязанные грубой бечёвкой. — Вам, — сказал официант, протягивая букет на серебряном подносе Гермионе. Голос у него был ровный, без эмоций, а глаза смотрели куда-то сквозь неё, в стену. — Мне? — Гермиона уже было потянулась к цветам, но что-то ее остановило. Он замер, держа поднос на вытянутых руках, и в его позе было что-то неестественное — слишком прямая спина, слишком расслабленные пальцы, слишком пустой взгляд. Драко заметил это раньше всех. Он отставил бокал, медленно, почти небрежно, но Гермиона почувствовала, как напряглись его мышцы под рубашкой. — Поттер, — тихо сказал он. Гарри уже смотрел на официанта. Его рука, лежавшая на столе, скользнула под скатерть — туда, где на поясе висела палочка. Джинни перестала жевать. Блейз замер с бокалом у губ. — Положи букет на стол, — сказал Гарри официанту. Голос был спокойным, ровным, но в нём появилась та нотка, которую Гермиона знала с детства: он переходил в режим аврора. Официант кивнул и опустил букет на край стола. Его движения были плавными, но какими-то кукольными, словно кто-то дёргал за невидимые нити. Он выпрямился, снова замер и уставился в стену. Гарри негромко произнёс заклинание, и букет медленно поднялся в воздух, перелетел через стол и опустился перед ним. Он не касался его — держал на расстоянии, поворачивая в воздухе, как диковинный экспонат. — Revelio, — сказал он, и его голос стал жёстче. Диагностическая магия обволокла букет серебристым свечением — и оно не рассеялось, как должно было, а впиталось в цветы, замерцало где-то внутри стеблей, между лепестками, в сердцевине каждого сухого соцветия. Гарри нахмурился. Сделал ещё один пасс палочкой. Серебристое свечение стало ярче, а потом — взорвалось, рассыпавшись на сотни мелких искр, которые повисли в воздухе, образуя дрожащую, едва заметную арку. Не законченную. Не активированную. Но уже готовую к тому, чтобы кто-то вложил в неё магию. — Портал, — сказал Гарри. — Небольшой. Одноразовый. Портал не активировался бы, если бы кто-то другой его коснулся. Они рассчитывали на её любопытство или вежливость. Тишина накрыла их стол — плотная, липкая, как патока. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не страх — нет, страх пришёл позже, холодной волной, которая поднялась откуда-то из живота и ударила в горло. А сначала было удивление. Потом — злость. Потом — пустота. — Меня хотели похитить, — сказала она. Голос прозвучал ровно, будто она констатировала погоду на завтра. — Да, — ответил Драко. Он не смотрел на неё — смотрел на официанта, который всё ещё стоял у стола, не двигаясь, не моргая. — Его нужно допросить, — сказал он Гарри. — На нём Империо. Но надо покопаться в его памяти. — Знаю, — кивнул Гарри. Он взмахнул палочкой — коротко, резко, — и официант вздрогнул, моргнул, огляделся по сторонам с недоумением. — Что… что я здесь делаю? — спросил он. — Вы принесли заказ не тому столу, — сказал Блейз, и его голос был спокойным, как будто ничего не случилось. — Вы пройдете с нами в Министерство. Официант неопределенно кивнул, а Гермиона смотрела на него чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тяжёлое, почти болезненное — не паника, а осознание. За ней следили. Всё это время. И сегодня, в баре, среди десятков людей, при живой музыке, при её друзьях — её хотели украсть. — Если бы я взяла букет, — сказала она негромко, — меня бы перенесло. Туда, куда они хотят. А вы бы не смогли трансгрессировать за мной. — Да, — сказал Драко. Его голос был сухим, металлическим. Джинни побледнела. Блейз сжал бокал так, что побелели костяшки. Гермиона смотрела на букет. Сухоцветы уже начали рассыпаться — лавандовые лепестки падали на скатерть, колосья пшеницы клонились к столу, белые цветы, которые она так и не узнала, осыпались серой пыльцой. Высыхали прямо на глазах, будто магия, которая держала их в этом мире, ушла вместе с заклинанием. Они поднялись. Блейз хотел что-то сказать — может быть, извиниться за то, что его бар стал местом попытки похищения, — но Драко перехватил его взгляд и покачал головой. Не сейчас. Не здесь. Гарри обернулся к Гермионе у камина. — Гермиона, иди с Джинни к нам домой на Гриммо. А мы с Малфоем отправимся в Министерство с этим..., — он кивнул на потерянного официанта. — Возможно, мы узнаем сегодня что-то важное... Все будет хорошо! Ты не одна. Она не стала спорить. Кивнула и, напоследок взглянув на Драко, взяла Джинни за руку и шагнула в зелёное пламя.