Часть 17

Гермиона проснулась от необыкновенно нежных прикосновений к своей обнажённой спине — Драко почти невесомо касался пальцами каждого её позвонка, словно перебирал чётки, словно пытался запомнить их расположение на случай, если однажды придётся восстанавливать её по памяти. Она лениво улыбнулась, ещё не открывая глаз, и позволила себе утонуть в воспоминаниях о сегодняшней ночи. О том, что он творил с ней. Не то чтобы у неё не было опыта в постели — Майкл не принадлежал к числу тех мужчин, кто забывает или игнорирует партнёршу, — но сегодняшняя близость не шла ни в какое сравнение с ее прошлым. Это было как пытаться объяснить человеку, никогда не видевшему звёзд, что такое Млечный Путь. Слова были бессильны. К ласковым прикосновениям пальцев присоединились его губы. Жар мгновенно окатил Гермиону с головой, принося за собой тонну мурашек — они рассыпались по её спине, как искры от фейерверка, и заставили её выгнуться навстречу его рту. После ночного крышесносного секса ей вдруг стало интересно: когда он вообще успел набраться такого опыта в постельных делах? Раз последние три года он был без женского внимания — спасибо уставу Азкабана, — значит, весь его послужной список сохранили стены Хогвартса. Гермиона неосознанно вспомнила симпатичную слизеринку, которая вечно крутилась возле Драко, Блейза Забини и Теодора Нотта. Пенси? Кажется, так её звали... Или может, там была ещё другая? Или несколько? Грудь резко кольнуло чувство ревности — острое, чужеродное, совершенно не свойственное Гермионе Грейнджер. Она никогда не была собственницей. Но эта эмоция, возникшая на подкорке сознания, неожиданно пропала в небытие под натиском физического контакта Драко Малфоя, который в эту самую секунду неожиданно прикусил её оголённую ягодицу — так, что она вздрогнула всем телом и вскрикнула. — Греееейнджер, — словно кот, переполненный сливками, протянул он своим чуть охрипшим после сна голосом. — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть такой. Гермиона повернулась, чтобы спросить, что он имеет в виду. Но увидев её оголённую грудь с торчащими сосками — твёрдыми, напряжёнными, покрасневшими от его вчерашних ласк, — его рот немедленно приступил к новому виду пыток. Он втянул один сосок, прикусил, провёл языком, а его рука одновременно сжала другую грудь, пальцы нашли второй сосок и принялись кружить вокруг него, не касаясь, дразня, сводя с ума. — Малфой! Драко... подожди, — чуть улыбаясь его манипуляциям, попросила Гермиона, хотя её голос звучал так, будто она просила не останавливаться. — Что ты хочешь знать? — практически не отрываясь от её груди, произнёс он, и вибрация его голоса мгновенно разлилась по всему её телу, как камень, брошенный в воду, — круги расходились от соска к животу, к бёдрам, к тому месту, где уже всё горело. — А-ах... Драко, остановись, пожалуйста, — она сделала усилие над собой, чтобы слабыми, ватными руками слегка оттолкнуть его, несмотря на то, что между ног уже пылало, а влага, скопившаяся там, липко приклеивала бёдра друг к другу, заставляя её инстинктивно сжимать ноги в тщетной попытке унять этот пожар. Он наконец оторвался и посмотрел на Гермиону с хищной улыбкой — той самой, от которой в школе разбегались первокурсники, но сейчас в ней было нечто иное: не насмешка, а торжество знатока, который точно знает, что делает с её телом. — Только не говори опять, что нам нужно в Министерство. Я хоть и недавно на свободе, но я ещё помню дни недели. Сегодня суббота, милая. Все её внутренние органы сделали сальто — нет, не сальто, а кувырок с переворотом, — только от того, с каким тембром он произнёс это слово. «Милая». Оно прозвучало так, будто он пробовал его на вкус, будто оно таяло у него на языке, как шоколад. Она нервно сглотнула — в горле пересохло, язык прилип к нёбу, — но всё же спросила: — Какой такой? Ты сказал, что никогда бы не подумал, что я могу быть такой. Какой? Мне правда интересно. Она нервно облизала сухие губы, ожидая ответа. Почему-то ей было важно это услышать. Не для анализа — для чего-то другого, более древнего, чем её привычка всё раскладывать по полочкам. Он усмехнулся, приподнявшись на руках, и навис над ней. Он так же, как и она, был обнажён после сегодняшней ночи. Её взгляд сам собой скользнул по его телу — по твёрдой груди, где мышцы перекатывались под бледной кожей, по прессу, где каждая полоска была прорисована так чётко, словно скульптор провёл по мрамору резцом. Зрелище и правда было сногсшибательным. Даже его шрамы от Сектусемпры были объектом притяжения. Её глаза вернулись к его лицу, к потемневшим зрачкам, которые смотрели на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этой комнате. И она снова поймала себя на мысли: когда он не произносил гадости в сторону её друзей и не осыпал её привычными школьными оскорблениями, он мог бы показаться привлекательным юношей ещё тогда, в Хогвартсе. Если бы она позволила себе смотреть. — В Хогвартсе я ни разу не замечал, а точнее — не хотел замечать, насколько ты привлекательна, — сказал он, и его голос был низким, почти задумчивым, как у человека, который пересматривает старые фотографии и удивляется, как много пропустил. — И дело даже не во внешности. То, что ты самая умная колдунья своего времени — это знают все. То, что ты упёртая, пробивная, самодостаточная, сильная девушка — тоже. Никто, даже я, не сомневался в том, что ты многого добьёшься. Но вот то, что ты можешь быть такой неимоверно покладистой, — он наклонился к её уху, и его дыхание коснулось мочки, заставив её вздрогнуть, — нежной, — поцелуи опустились к шее, туда, где билась жилка, где пульс отбивал бешеный ритм, — податливой, — его язык провёл от шеи до груди, оставляя влажную дорожку, которая тут же заледенела от мурашек, — мокрой, — его рот снова накрыл её сосок, и она выгнулась, вцепившись в простыню, — я бы никогда не смог представить. Гермиона инстинктивно протянула руку к его голове, зарывшись пальцами в его волосы. Он резко раздвинул её ноги — одним движением, уверенно, не спрашивая разрешения, потому что разрешение уже было дано всем телом, каждой дрожью, каждым стоном, — и оказался между её бёдер. Губы опустились ещё ниже — к животу, к ложбинке между рёбрами, к тому месту, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Её дыхание сбилось, в горле пересохло, а в груди стало катастрофически не хватать воздуха — от ожидания того, что произойдёт дальше. Ещё каких-то пару дней назад она и вообразить себе не могла, что Драко Малфой — её муж по неволе, её школьный враг и бывший осуждённый Пожиратель Смерти — будет отчаянно хотеть её. Мозг всё ещё пытался проанализировать то, что происходит, но его горячие губы коснулись её промежности — и все мысли, все доводы, все аналитические выкладки рассыпались в прах, как сухие листья на ветру. — Драко, боже мой! — выдохнула она. Его язык провёл по ней — широко, медленно, от входа до клитора, и она почувствовала, как её тело отвечает ему раньше, чем мозг успевает обработать сигнал. Мышцы живота напряглись, бёдра приподнялись сами собой, пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться. Он замер на секунду — будто проверял, правильно ли понял её желание, — а потом его язык снова коснулся её клитора, и мир перестал существовать. Он лизал — не торопясь, смакуя, изучая, как будто она была книгой на неизвестном языке, которую он хотел прочесть до конца. Круговые движения сменялись вертикальными, язык то становился мягким, почти невесомым, то жёстким, настойчивым, и она не знала, чего хочет больше — чтобы он продолжал или чтобы остановился, потому что каждый раз, когда он касался самого чувствительного места, её тело выгибалось, как лук перед выстрелом, и она чувствовала, как напряжение растёт, как внутри всё пульсирует, как она приближается к краю. Она кончила — не с криком, а с тихим, сдавленным стоном, выгибаясь, сжимаясь вокруг его языка, чувствуя, как её тело расслабляется, как напряжение уходит, как она плывёт где-то далеко, там, где нет ничего, кроме его рта, его рук, его дыхания. Он не останавливался — продолжал лизать, пока её дрожь не утихла, пока её дыхание не выровнялось, пока она не открыла глаза и не посмотрела на него. Он поднял голову. Его губы блестели, и он улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Доброе утро, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение, только констатация того, что это утро началось именно так, как должно было. Гермиона смотрела на него — на его взъерошенные волосы, на его припухшие губы, на его руки, которые держали её бёдра и всё ещё дрожали. Она хотела сказать что-то острое, привычное — то, что сказала бы в любой другой день, когда не чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы дрожат, как она счастлива. — Ты невыносим, — сказала она, и это прозвучало не как оскорбление, а как признание в любви. — А ты прекрасна, — ответил он. — Садись на меня, — сказал он. Она посмотрела на него. На его лицо — бледное, с тенями под глазами, на его губы — влажные от неё, на его руки — которые ждали. И вдруг она поняла, что не боится. Не боится его, не боится себя, не боится того, что будет дальше. Она боялась только одного — что этот момент закончится, что он исчезнет, что она проснётся и обнаружит, что всё это было сном, который её разум создал, чтобы защитить её от правды. Она села на него — медленно, сначала просто обхватив его лицо руками, заглянув в глаза, пытаясь найти там то, что искала всегда — подтверждение, что это не сон, что он здесь, что он не исчезнет. Он не отводил взгляд. Его руки лежали на её бёдрах — тёплые, тяжёлые, живые — и она чувствовала их на своей коже как обещание, как клятву, которую он не произносил вслух, но которую давал каждым своим прикосновением. Она опустилась на него — дюйм за дюймом, чувствуя, как он заполняет её, как растягивает, как внутри становится тесно, горячо, почти невыносимо. Он застонал — низко, гортанно, и этот стон отдался где-то в ней, заставил сжаться, заставил забыть, что она вообще умеет думать. Она замерла на секунду, давая себе привыкнуть, давая ему привыкнуть, и в этой неподвижности было что-то такое, что делало этот момент ещё более интимным, ещё более значимым, чем сам секс. Она начала двигаться. Медленно, плавно, как волна, как прилив, как что-то древнее и правильное, что не нуждалось в словах, в объяснениях, в оправданиях. Её руки лежали на его груди — она чувствовала его сердце под ладонями, такое же быстрое, как её собственное, и это знание — что он волнуется так же сильно, как она, — делало её смелее, увереннее, свободнее. В какой-то момент — она не знала, когда именно, потому что время потеряло для неё значение — она поймала себя на мысли, что когда-то боялась его. Боялась его рук, его голоса, его присутствия. Боялась, что он причинит ей боль — не физическую, а ту, которая хуже, потому что не заживает, потому что оставляет шрамы, которые не скроешь под одеждой. И теперь, сидя на нём, чувствуя, как он заполняет её, как её тело откликается на каждое его движение, она не могла понять, как вообще могла думать о нём как о враге, как о палаче, как о том, кто однажды уже разрушил её жизнь. Потому что сейчас он не разрушал — он строил. С каждым вздохом, с каждым движением, с каждым стоном, который она не могла сдержать, он строил что-то новое, что-то такое, чего у неё никогда не было, даже с Майклом, даже с Роном, даже в те времена, когда она думала, что счастлива. Она ускорилась, и он застонал громче, и его пальцы впились в её бёдра, оставляя следы, которые она будет чувствовать ещё несколько часов. Она наклонилась — и поцеловала его. Не страстно, не жадно, а мягко, почти нежно, как будто хотела сказать ему то, что не могла произнести вслух. Он ответил — так же мягко, так же нежно, и это был не поцелуй страсти, а поцелуй обещания — того, что они не произносили вслух, но что висело в воздухе, плотное, осязаемое, как тот утренний свет, который золотил её волосы. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как напряжение растёт, как она приближается к тому, что уже не могла контролировать. Он чувствовал это тоже — его руки на её бёдрах стали жёстче, его дыхание — чаще, и она знала, что он сдерживается, ждёт её. Это ожидание — его воля, его терпение, его желание сделать так, чтобы она кончила первой, — было таким интимным, таким личным, таким… его, что она кончила — тихо, почти беззвучно, выгибаясь, сжимаясь вокруг него, чувствуя, как её тело расслабляется, как напряжение уходит, как она плывёт где-то далеко, там, где нет ни прошлого, ни будущего, только этот момент, только он, только его руки, которые держали её, не давая упасть. Он кончил следом — пульсируя внутри неё, сжимая её бёдра так сильно, что на коже останутся синяки, маленькие, фиолетовые, похожие на звёзды, которые она будет рассматривать завтра утром, вспоминая эту секунду. Она упала на него — тяжело, обессиленно, и он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Его сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который наконец-то перестал бояться. Она не знала, что он чувствовал — может быть, то же самое, что и она: усталость, счастье, удивление от того, что это происходит на самом деле. — Доброе утро, — сказал он. Она засмеялась — тихо, счастливо, и этот смех был похож на те звуки, которые она издавала, когда была маленькой, когда мир был простым, когда не было войны, не было Мэнора, не было страха. — Доброе, — ответила она. Они лежали, переплетённые, мокрые, и тишина была не пустой — она была наполненной, густой, как тот мёд, который она любила добавлять в чай холодными вечерами. Гермиона провела пальцем по его груди — по шрамам, старым, белым, которые она уверена будет знать наизусть, по родинкам, которые в будущем сможет нарисовать с закрытыми глазами, по тому месту, где сердце билось ровно, спокойно. Она не знала, что сказать — может быть, ничего и не нужно было говорить, потому что всё уже было сказано без слов. — Как я могла тебя бояться? — сказала она, и это был не вопрос — потому что ответ она уже знала, — а удивление, смешанное с нежностью, с благодарностью, с чем-то ещё, что она не решалась называть. Она хотела продолжить эту тему, но не успела. В комнате раздался хлопок, и этот звук, сухой, резкий, как удар хлыста, разорвал тишину, заставив её тело напрячься, а сердце — замереть на секунду, прежде чем забиться где-то в горле. Домовик появился у двери — маленький, морщинистый, с огромными глазами, которые светились преданностью и страхом одновременно. В его руках был поднос — серебряный, начищенный до зеркального блеска, — и на нём стояли две чашки с чаем, от которого поднимался пар, блюдце с джемом, стопка тонких блинчиков, ещё тёплых, и маленький кувшин с кленовым сиропом. Он смотрел на них — на неё, на Драко, на то, как они лежали, а Гермиона с молниеносной скоростью дернула на себя одеяло, — и его глаза расширились до предела, а руки, державшие поднос, задрожали так сильно, что фарфор зазвенел, и этот звон, тонкий, жалобный, был похож на крик. Драко не пошевелился. Его рука, которая ещё секунду назад гладила её спину, замерла, но не убралась — осталась лежать, тяжёлая, тёплая, живая - сразу было видно, что Малфой с детства не привык отчитываться перед слугами, а тем более чего-то стесняться. Гермиона чувствовала, как его дыхание изменилось — стало глубже, ровнее, как у человека, который готовится к разговору, который ему не нравится, но который неизбежен. — Хозяин, — прошептал домовик, и его голос дрожал так же сильно, как и его руки. — Я… я не знал… госпожа просила… она беспокоится… Он не мог закончить. Слова путались, обрывались, и он стоял, замерев, не зная, куда спрятать глаза, не зная, как извиниться за то, что не было его виной. Драко вздохнул — не тяжело, не раздражённо, а как-то устало, как будто этот разговор уже случился в его голове сотню раз, и он знал каждое слово, каждую паузу, каждую интонацию. Он сел на кровати, не пытаясь прикрыться, и потянулся за своей палочкой на тумбочке, чтобы наколдовать халат. Гермиона видела, как его пальцы сжали древко, как он взмахнул им — и ткань, тёмно-синяя, мягкая, упала ему на плечи, пряча тело, но не пряча того, что он чувствовал. Его лицо было спокойным, но она знала его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в уголках губ, в том, как он чуть сжал челюсть, прежде чем заговорить. — Мама волнуется? — спросил он. Голос был ровным, почти равнодушным. — Да, хозяин, — домовик опустил поднос на стол — осторожно, почтительно, потому что боялся разбить фарфор. — Госпожа сказала… госпожа просила передать, что вы не были дома несколько дней, и она… она переживает. Она просила вас присоединиться к завтраку. И молодую миссис тоже. Драко молчал. Смотрел на домовика, но не видел его — видел что-то другое, может быть, лицо матери, может быть, Мэнор, его холодные стены, его тяжёлые шторы, его запах — старых книг, воска. Гермиона знала, что он думает о том же, о чём думала она: о том, что этот завтрак станет первым шагом, первым признанием, первой трещиной в стене, которую они оба строили между своей новой жизнью и той, что осталась позади. — Хорошо, — сказал он наконец. — Скажи матери, что мы скоро будем. Домовик перевёл взгляд на Гермиону. В его глазах не было осуждения — было удивление, смешанное с надеждой. Может быть, с принятием. — Слушаюсь, хозяин, — прошептал он и исчез с тихим хлопком. Она смотрела на Драко — на его напряжённые плечи, на сжатые челюсти, на пальцы, которые побелели, сжимая край матраса. И внутри неё всё оборвалось. Не от его слов — от того, что она вдруг поняла: они говорят не просто о завтраке. Они говорят о возвращении. Туда. В Мэнор. — Драко, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, потому что горло сдавило спазмом, который она не могла проглотить. — Я не могу. Я не могу туда пойти. Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, как будто он ждал этих слов, как будто знал, что они прозвучат, и готовился к ним. — Гермиона… — Нет, — перебила она, и её голос дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. — Ты не понимаешь. Каждый раз, когда я думаю об этом доме, я чувствую запах крови. Я слышу голос Беллатрисы. Я чувствую холод того пола под своими коленями. Я не могу… — она замолчала, сглотнула, и этот ком в горле был таким же острым, как в тот день, когда она стояла на коленях в Мэноре и молилась о том, чтобы Гарри и Рон успели уйти. — Я не переступлю порог. Даже не проси. Она ждала, что он начнёт спорить. Что скажет что-то о долге, о семье, о том, что она его жена и должна быть рядом. Она готовилась к этому — к холодному, расчётливому напору, который она знала по их первым встречам. Но он не стал спорить. Вместо этого он взял её руки в свои — сжал, не больно, а крепко, как будто хотел передать ей часть своего тепла, своей уверенности, своего спокойствия. — Я знаю, — сказал он, и его голос был ровным, почти мягким. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что этот дом для тебя — не просто здание. Это место, где тебе причинили боль. Я помню. Я был там. — Но, Гермиона, — продолжил он, и его пальцы погладили её костяшки — успокаивающе, почти невесомо, — это мой дом. Не тот, который ты помнишь. Не тот, где Волан-де-морт сам разбил свой лагерь. Тот дом, где я вырос. Где моя мать учила меня читать у камина. Где я впервые увидел сову, которая принесла мне письмо из Хогвартса. Где мы с Блейзом играли в квиддич во дворе, пока отец не выходил и не говорил, что мы слишком шумим. Он замолчал на секунду, и в его глазах она увидела что-то, чего не замечала раньше. Не боль — ностальгию. Ту самую, которая бывает у людей, чьё прошлое украли, а потом вернули, но уже другим. — Та часть дома, где всё случилось, — добавил он, и его голос стал тише, почти шёпотом, — мама заблокировала. Наглухо. Туда никто не входит. Даже домовики. Она запечатала те стены, и они останутся запечатанными, пока я не найду в себе силы что-то с ними сделать. Снести. Перестроить. Превратить в то, что не будет напоминать о… — он не договорил, но она поняла. Гермиона смотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Не страх — нет, страх никуда не делся, он всё ещё сидел внутри неё, сжавшийся в тугой комок где-то под рёбрами. Но к страху примешивалось что-то ещё. Жалость? Не то. Понимание? Ближе. — А твоя мать? — спросила она, и её голос был хриплым, чужим. — Она живёт там? Одна? В этом доме? — Она живёт в восточном крыле, — ответил он. — Далеко от той части. Мы его переделали — светлые стены, живые цветы, никаких напоминаний. Она посадила сад — ты не видела его, он за домом. Там всё цветёт даже зимой, потому что она ухаживает за ним собственноручно. Это её убежище. Он сжал её руки сильнее. — Она хочет познакомиться с тобой, Гермиона. Не с женой Драко Малфоя, которую ей навязали. А с тобой. С Гермионой. Она говорит о тебе… — он запнулся, подбирая слова, — она говорит о тебе с уважением. С тем, которого ты заслуживаешь. Гермиона молчала. Внутри неё боролись два чувства: панический страх, который кричал ей, что она сойдёт с ума, если снова переступит порог того дома, и что-то другое — тихое, почти неслышное, что шептало: «А вдруг он прав? Вдруг это действительно другой дом? Вдруг ты сможешь?» — Я не могу обещать, что не захочу убежать, — сказала она наконец, и её голос дрожал. — Я не могу обещать, что не развернусь у входа. Я не могу обещать, что меня не вырвет от одного запаха. — Никто не просит тебя обещать, — ответил он. — Я прошу только об одном: попробуй. Она смотрела на него. На его руки, которые держали её. На его глаза — серые, почти прозрачные, в которых она видела не только его надежду, но и свой страх. И вдруг поняла, что он не просит её сделать это для него. Он просит её сделать это для себя. Чтобы однажды страх перестал быть её тенью. — Хорошо, — сказала она, и это слово далось ей тяжелее, чем любой Экспекто Патронум. — Я поеду. Но если я захочу уйти — ты не будешь меня останавливать. Ни слова. Ни одного. — Ни одного, — повторил он. — Обещаю. — И спасибо, — сказал он, и это слово, такое простое, такое обычное, прозвучало как признание — в том, что он не смог бы сделать этого без неё. — Пока не за что, — ответила она, и это была правда. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, глубоко, без той привычной жадности, которая была в их первых поцелуях, без той требовательности, которая появлялась, когда они оба хотели забыться. В этом поцелуе были: благодарность и обещание.

***

Нарцисса заняла место во главе стола — естественно, как будто никогда не сидела иначе, — и жестом пригласила их сесть. Гермиона опустилась на стул напротив Драко, чувствуя, как деревянная спинка впивается в лопатки, и поняла, что сидит слишком прямо, слишком напряжённо, как перед экзаменом, от которого зависела вся её жизнь. Она попыталась расслабить плечи — не получилось. Драко, напротив, откинулся на спинку стула с той ленивой грацией, которая была его второй натурой, и взял чашку с чаем, как будто завтракал в Мэноре каждое утро. Она знала, что это игра, что он тоже напряжён — она видела по его пальцам, которые чуть сжимали ручку чашки, — но он умел прятать страх лучше, чем она. Нарцисса протянула Гермионе вазу с виноградом. — Вы любите виноград? — спросила она, и её голос был ровным, спокойным, без той ледяной отстранённости, которую Гермиона помнила по прошлым встречам. — Я попросила привезти специально из Франции. Сладкий, почти как вино. — Спасибо, — ответила Гермиона, беря кисть, и почувствовала, как пальцы дрожат — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы она сжала их в кулак. — Я… да, люблю виноград. Она отложила кисть на тарелку, не зная, что с ней делать, и поняла, что смотрит на неё, как на заклинание, которое должна разгадать. О чём говорить? С чего начать? Она не знала правил этого разговора, а Нарцисса не давала подсказок — просто ждала, пила чай маленькими глотками, и в её молчании не было осуждения, только терпение. Драко взял блинчик, намазал его джемом, откусил — и посмотрел на неё с той лёгкой усмешкой, которая могла бы показаться насмешкой, если бы она не знала его лучше. — Расслабься, Грейнджер, — сказал он. — Это всего лишь завтрак, а не слушание в Визенгамоте. — Драко, — Нарцисса посмотрела на него с мягким укором, но в её глазах не было злости, только усталая теплота, — не говори так. Гермиона у нас в гостях. — Она твоя невестка, — ответил он, не повышая голоса, но выделив последнее слово с той интонацией, которая не оставляла сомнений: он напоминал не ей, а себе. — Это немного больше, чем «гостья», мама. Нарцисса молчала секунду, и Гермиона увидела, как уголки её губ дрогнули — не в улыбке, а в чём-то более сложном, может быть, в принятии. Она перевела взгляд на Гермиону, и в её глазах не было холода — было любопытство. — Я хотела извиниться, — сказала Гермиона, и слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать. — За письма. За то, что сжигала их не читая. Не потому, что я злилась на вас… — она замолчала, сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я просто не могла. Каждый раз, когда я видела конверт с гербом Малфоев… И мне было легче сделать вид, что вас не существует. Что того, что произошло, не было. Нарцисса слушала, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, но Гермиона заметила, как её пальцы, лежащие на скатерти, чуть сжались — она тоже волновалась, тоже боялась, тоже ждала. — Я понимаю, — сказала Нарцисса наконец. — Я не сержусь. Я была готова к тому, что вы не ответите. Но я надеялась, что когда-нибудь… — она сделала паузу, подбирая слова, — вы захотите выслушать. Гермиона кивнула, не зная, что ответить. Она не просила прощения — она просто сказала правду. И этого оказалось достаточно. — Миссис Малфой, можете звать меня Гермионой. Не нужно этого официоза. Нарцисса мягко улыбнулась в ответ. — Конечно, Гермиона. Так будет даже правильнее - по-семейному. Тишина, повисшая над столом, была не пустой — она была наполненной, густой, как тот мёд, который стоял в маленькой вазочке рядом с блинчиками. Гермиона чувствовала, как напряжение, которое сжимало её грудную клетку, постепенно ослабевает. Не исчезает — но становится менее острым, менее болезненным. Нарцисса отставила чашку, поправила салфетку — и вдруг посмотрела на Гермиону с выражением, которого та не ожидала. Не холодным, не высокомерным, а почти… заговорщицким. — Скажи мне, — спросила Нарцисса, и её голос стал чуть тише, как будто она делилась секретом, — Драко соблюдает манеры приличия, когда проводит время с тобой? Гермиона не поняла вопроса. — Простите? — Не позволяет себе лишнего? — продолжила Нарцисса, и в её глазах заплясали чёртики — те самые, которые иногда появлялись у Драко, когда он собирался сказать что-то едкое. — Ведёт себя образцово? Как и подобает Малфою? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не знала, что сказать. Она посмотрела на Драко — тот отставил чашку, откинулся на спинку стула и смотрел на мать с выражением, которое было одновременно и возмущённым, и восхищённым. — Мама, — сказал он, растягивая гласные с той ленивой интонацией, которую Гермиона знала так хорошо, — я вообще-то тут. — Я не тебя спрашиваю, — парировала Нарцисса, не глядя на него. Гермиона почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она вспомнила прошлую ночь, его руки на её шее, его голос, когда он говорил вещи, от которых у неё темнело в глазах. Она вспомнила, как он сжимал её бёдра, как шептал на ухо, как… — Он… — начала она и замолчала, потому что голос дрожал. — Он ведёт себя… как обычно. Драко усмехнулся — не криво, а почти тепло, и эта усмешка была такой непривычной, что Гермиона замерла. — Это она мягко сказала, — добавил он, и в его голосе слышалось что-то такое, от чего её щёки стали ещё краснее. — Я веду себя безупречно. Нарцисса посмотрела на него — серьёзно, строго, с тем выражением, которое заставило бы любого другого замереть. Но в её глазах не было холода — была усталая, материнская насмешка, которую Драко, кажется, знал с детства. — Я очень в этом сомневаюсь, — сказала она. Драко поднял бровь, но ничего не ответил. Только взял чашку с чаем и сделал глоток, пряча улыбку. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Не кардинально, не вдруг — но меняется. Эти двое, которые когда-то были для нее символами всего, что она ненавидела, сидели за одним столом и говорили с ней так, будто она была частью их семьи. Не врагом, не заложницей, не случайной женой, которую навязал сумасшедший тёмный лорд. А своей. Нарцисса взяла чайник и налила ей чаю — не спрашивая, не предлагая, а просто делая то, что делала бы для любого другого члена семьи. — Ты хорошо выглядишь, — сказала Нарцисса, и в её голосе не было лести — было искреннее, почти удивлённое одобрение. — Драко, кажется, хорошо на тебя влияет. — Или она на меня, — заметил Драко. Нарцисса не ответила. Только улыбнулась — краем губ, одними уголками, так, что заметила бы только та, кто искала эту улыбку. Гермиона взяла чашку. Чай был горячим, крепким, с мятой и медом — точно таким, как она любила. Она не спрашивала, откуда Нарцисса знала. Может быть, Драко сказал. Может быть, она спросила у домовика. Может быть, она просто наблюдала — и запоминала. — Спасибо, — сказала Гермиона. — За чай. И за… за то, что пригласили. Нарцисса кивнула — один раз, коротко. И взяла свою чашку. Они пили чай втроём, и тишина была не пустой — она была тёплой, почти домашней. Нарцисса поставила чашку и посмотрела на Гермиону с тем выражением, которое она не могла прочитать — не холодным, не оценивающим, а скорее… задумчивым. — Я рада, что ты пришла, — сказала Нарцисса. — Правда. Гермиона смотрела на неё — на женщину, которая когда-то стояла в стороне, пока её сестра пытала пленников, которая смотрела, как её сына заставляют насиловать, которая не подала голоса, но которая теперь сидела напротив и говорила тёплые слова. Она не знала, как это назвать. Не прощение — ещё нет. Но что-то, что делало прощение возможным. — Я тоже рада, — ответила она. Драко откинулся на спинку стула, смотрел на них, и его лицо было спокойным — без насмешки, без сарказма, без маски. Гермиона уже потянулась за следующим блинчиком, когда Нарцисса поставила чашку на блюдце — с тем особым, едва слышным звоном фарфора, который в этом доме означал, что хозяйка собирается сказать нечто важное. Драко замер на секунду — Гермиона заметила, как его пальцы чуть сжались на ручке чашки, но тут же снова откинулся на спинку стула, изображая расслабленное безразличие. — Вы теперь вместе, — сказала Нарцисса, и это был не вопрос — утверждение, которое она произнесла с той спокойной уверенностью, которая не оставляла места для возражений. — Я хотела бы знать, что вы планируете. Где вы собираетесь жить? Как вы собираетесь жить? Вы об этом думали или предпочли спрятать головы в песок и делать вид, что мир подождёт, пока вы разберётесь со своими чувствами? Гермиона замерла с блинчиком на вилке. Она думала об этом. Вернее, она думала — но как-то урывками, в те короткие минуты, когда Драко засыпал, а она ещё не могла сомкнуть глаз, прислушиваясь к его дыханию и пытаясь представить, что будет дальше. Они не говорили об этом. Не решались. Потому что говорить об этом значило признать, что это всерьёз, что это надолго, что это не закончится, когда пройдёт первая страсть и утихнет желание. — В Лондоне, — ответил Драко, и его голос был ровным, почти будничным, как будто речь шла о погоде или о том, какая марка огневиски лучше. — Я уже присмотрел дом. Недалеко от её квартиры, чтобы не вырывать её из привычного окружения с одним движением руки. Гермиона резко вскинула голову и с удивлением посмотрела на Драко. Он ни разу не говорил об этом с ней. Значит, он услышал ее тогда в ресторане, когда она сказала ему, что не сможет жить в Мэноре. Он говорил спокойно, но Гермиона слышала в его голосе то, что другие не услышали бы: он уже всё решил. Он уже выбрал. Он уже знал, где они будут жить, и ждал только её согласия — или её готовности. Нарцисса посмотрела на него — не удивлённо, а скорее оценивающе, как смотрит управляющий, проверяющий, правильно ли выполнено поручение. Нарцисса кивнула — коротко, удовлетворённо — и перевела глаза на Гермиону. В её взгляде не было давления, но было что-то, от чего Гермиона почувствовала себя школьницей, которую вызвали к доске без подготовки. — С местом проживания решено, теперь, — продолжила Нарцисса, и её голос стал чуть тише, как будто она говорила о чём-то деликатном, но неизбежном, — необходимо провести вечер. Официальный. Для элиты, для чиновников Министерства, для прессы. Вы — семья Малфоев. Общество должно это видеть. Привыкать. Принимать. Гермиона положила вилку. Блинчик так и остался лежать на тарелке, и масло медленно растекалось по нему, впитываясь в тесто, но она не замечала — всё её внимание было приковано к словам Нарциссы, которые повисли в воздухе, как тяжёлые шторы, которые нельзя раздвинуть одним движением. — Я не готова, — сказала она, и голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я не готова к такому. Я понимаю, что вы правы, я понимаю, что это неизбежно, но… — она замолчала, подбирая слова, ища их в той панике, которая разгоралась в груди, — одно дело — вечер сбора денег для больницы Святого Мунго. Там можно смешаться с толпой, можно уйти, когда станет тяжело. А другое — мероприятие, посвящённое нам. Где все будут смотреть. Где будут вопросы. Где будут… Она не договорила, потому что не хотела произносить это вслух, но Нарцисса, кажется, поняла и без слов. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — может быть, понимание, может быть, память о том, как она сама когда-то боялась выходить в свет после войны, когда каждый шепоток за спиной казался приговором. — Фотографы, — закончила за неё Нарцисса. — Заголовки. Сплетни. Вопросы, на которые вы не захотите отвечать. Я знаю. Я понимаю. — И вы справились, — сказала Гермиона, и это был не вопрос — она знала ответ. Нарцисса Малфой была из тех женщин, которые справляются со всем, даже с тем, что сломало бы кого-то другого. — Я справилась, — согласилась Нарцисса. — Но я была не одна. У меня был Люциус. У меня был Драко. У меня был дом, который нужно было защищать. Это придавало сил. Она сделала паузу, и Гермиона увидела, как её пальцы, лежащие на скатерти, чуть сжались — она тоже вспоминала, тоже возвращалась в те дни, когда каждый выход из дома был битвой. — У тебя тоже есть он, — добавила Нарцисса, кивнув в сторону Драко. — И у тебя есть я. Если ты захочешь. Гермиона посмотрела на Драко. Он сидел неподвижно, сцепив пальцы на столе, и смотрел на неё — не отводил взгляд, не пытался успокоить жестом или словом, просто ждал, давая ей договорить, давая ей самой решить, что она чувствует. — Я не говорю «нет», — сказала Гермиона, и её голос стал твёрже, потому что она говорила правду, которую давно носила в себе. — Я говорю «не сейчас». Мне нужно время. Чтобы привыкнуть. Чтобы перестать бояться, что каждое моё слово разберут на цитаты, а каждую улыбку — на намёки. — Я понимаю, — снова сказала Нарцисса. — У тебя есть время. Немного. Она перевела взгляд на Драко, и тот кивнул — один раз, коротко, без лишних слов. — Я подумаю, мама, — сказал он, и в его голосе слышалось обещание, которое он не собирался нарушать. — Мы подумаем. Нарцисса смотрела на него долгим, изучающим взглядом — и вдруг улыбнулась краем губ, той улыбкой, которая делала её похожей на Драко в те редкие минуты, когда он не прятал лицо за маской. — Хорошо, — сказала она. — Подумайте. Но не слишком долго. Общество не любит ждать, а сплетни — тем более. Гермиона выдохнула, не заметив, что задержала дыхание. Драко поднялся первым — плавно, без лишней спешки, как человек, который знал, что может позволить себе роскошь не торопиться. Он обошёл стол, остановился рядом с её стулом и протянул руку. — Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе дом. Тот, который не тронула рука Волан-де-морта. Она смотрела на его ладонь — широкую, бледную, с длинными пальцами, которые она знала так хорошо, — и чувствовала, как напряжение, которое сжимало её грудную клетку во время разговора с Нарциссой, медленно отпускает. — А здесь есть что смотреть? — спросила она, и в её голосе проскользнула лёгкая усмешка — не над ним, над собой, над тем, как быстро она согласилась уйти, как будто боялась, что если останется ещё на минуту, Нарцисса успеет спланировать весь их следующий год. — Есть, — ответил он, и уголки его губ дрогнули. — Библиотека, например. Мама её не тронула. Там всё ещё пахнет старыми книгами и плесенью, как ты любишь. — Я не люблю запах плесени, — возразила она, но взяла его руку. — Ты любишь всё, что пахнет старыми книгами, — парировал он, сжимая её пальцы. — А плесень — это часть этого запаха. Она не стала спорить. Только покачала головой — и встала. Они повернулись к Нарциссе. Та сидела, не двигаясь, и смотрела на них — на их сцепленные руки, на то, как Драко чуть наклонил голову, ожидая её разрешения. В её глазах не было ни холода, ни напряжения — только усталая, но тёплая улыбка, которую Гермиона видела впервые и не знала, как на неё реагировать. — Мы ненадолго, — сказал Драко. — Конечно, — ответила Нарцисса. — Не торопитесь. Дом никуда не убежит. Гермиона хотела сказать что-то ещё — может быть, поблагодарить, может быть, извиниться за свою резкость, — но слова застряли в горле. Она только кивнула, и Драко потянул её к выходу — не быстро, не дёргано, а спокойно, как будто у них было всё время мира.

***

Он не повёл её в дом. Вместо этого Драко свернул в боковую галерею, которую Гермиона не заметила, когда они входили — узкий коридор с высокими окнами, выходящими на залитый солнцем двор, — и толкнул тяжёлую дубовую дверь в конце. За ней оказался сад. Она ожидала увидеть что-то другое — может быть, те самые подстриженные газоны, которые видела на старых фотографиях в «Ежедневном пророке», геометрически правильные клумбы и фонтан с фамильным гербом. Вместо этого перед ней открылся запущенный, почти дикий парк, где дорожки из потрескавшегося камня терялись в высокой траве, а старые деревья сплетались ветвями, создавая живой шатёр, сквозь который пробивались солнечные лучи, падая на землю золотыми пятнами. — Это сад матери, — сказал Драко, и в его голосе не было привычной насмешки — только уважение, смешанное с чем-то более сложным, что она не могла прочитать. — Она не позволила никому к нему прикасаться. Даже после войны. Они пошли по одной из дорожек, и Гермиона чувствовала, как гравий хрустит под её туфлями, как пахнет землёй и увядающими листьями, и где-то вдалеке, за поворотом, она увидела оранжереи — старые, с облупившейся краской на рамах, но стёкла были чистыми, а внутри угадывались зелёные силуэты растений. — Она сама за ними ухаживает? — спросила Гермиона, и это был не вопрос — она уже знала ответ. — Сама, — подтвердил Драко. — Она говорит, что это единственное место в Мэноре, где она может не думать о том, что скажут другие. Они подошли к оранжерее, и Гермиона увидела розы. Не те идеальные, выстроенные в ряд кусты, которые показывают на выставках, а живые, пышные, с крупными бутонами, которые клонились к земле под собственной тяжестью. Белые, кремовые, бледно-розовые — они росли вперемешку, без всякой системы, как будто кто-то просто бросил семена и позволил природе решать, что и где цвести. — Она их сажает? — спросила Гермиона, и в её голосе прозвучало удивление, которого она не пыталась скрыть. — Сажает, — ответил Драко, открывая дверь оранжереи. — Поливает. Обрезает. Разговаривает с ними. Я в детстве думал, что она сходит с ума. — А теперь? — А теперь я думаю, что это единственное место, где она может быть собой. Они вошли внутрь. Воздух был влажным, тёплым, наполненным запахом земли и цветов. Гермиона провела пальцами по лепестку ближайшей розы — он был мягким, почти бархатным, и на нём блестели капельки воды. — Ты хотела спросить и о нём, — сказал Драко, и его голос был обманчиво ровным. — О моём отце. Не молчи. Я вижу, что вопрос вертится у тебя на языке с тех пор, как мы вошли в сад. Гермиона убрала руку от розы. Она действительно хотела спросить. С того самого момента, как переступила порог Мэнора, этот вопрос жёг её изнутри, но она не знала, как его задать, не зная, сколько правды она сможет выдержать. — Какой он? — спросила она наконец. — Настоящий. Не тот, которого показывают газетам. Не тот, который нападал на меня и моих друзей... Она не договорила, но он понял. — До определённого возраста он был лучшим отцом, — сказал Драко, и его голос стал тише, как будто он говорил о чём-то очень личном, очень хрупком. — Не потому, что он был тёплым или ласковым. Он не умел быть таким. Но он был рядом. Он учил меня летать на метле, показывал, как держать палочку, объяснял, почему одни семьи важнее других. И тогда его убеждения казались мне единственно верными. Я не знал других. У меня не было выбора. Он замолчал, и Гермиона видела, как его пальцы сжались на перилах оранжереи — не сильно, но достаточно, чтобы побелели костяшки. — Он верил в это, — продолжил Драко. — В чистоту крови. В превосходство. В то, что мы лучше всех остальных. Не потому, что он был злым — он был воспитан так же, как и я. Его отец, его дед, все они верили в это. Это была их правда. Единственная правда, которую они знали. Она хотела возразить — сказать, что это не оправдание, что можно было думать своей головой, что можно было видеть боль, которую они причиняли, и остановиться. Но она промолчала, потому что вспомнила себя в одиннадцать лет, когда она впервые узнала, что она не просто «странная девочка», а волшебница, и что есть целый мир, о котором она ничего не знала. Если бы ей тогда сказали, что некоторые волшебники ненавидят таких, как она, только за то, как они родились, она бы не поверила. Не потому, что была глупой — потому что не знала. — Твои родители, — сказала она вместо этого. — Они любили друг друга? Настоящей любовью? Или это был просто брак по расчёту, как у всех чистокровных? Драко усмехнулся — не горько, а как-то устало, как будто этот вопрос ему задавали уже много раз, и он знал на него ответ, но каждый раз удивлялся, что его вообще спрашивают. — Странный вопрос для женщины, которая вышла замуж за Малфоя, — сказал он, и в его голосе снова появилась та лёгкая ирония, которую она так хорошо знала. — Драко, — с укором сказала она. Он посмотрел на неё — долго, внимательно, как будто видел впервые. Потом перевёл взгляд на розы. — Они любили, — сказал он. — Странно, не так, как об этом пишут в любовных романах, но любили. Отец никогда не изменял матери. Никогда. Даже когда у него были причины, даже когда их брак был чистой формальностью в глазах общества, он оставался верен ей. Она для него была единственной. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось. Она думала о Люциусе Малфое — о том, каким он был на суде: сломленным, постаревшим, потерявшим всё, что считал важным. Она думала о Нарциссе — о женщине, которая сажает розы и разговаривает с ними, потому что это единственное место, где она может быть собой. — И она? — спросила Гермиона. — Она любит его до сих пор? — Думаю, да, — ответил Драко. — Она не говорит об этом. Она вообще не говорит о нём. Но я вижу, как она смотрит на его фотографии, когда думает, что никто не видит. Как она хранит его вещи в его кабинете, хотя могла бы выбросить всё и забыть. Он замолчал, и Гермиона видела, как его лицо стало жёстче — не от злости, от боли, которую он не показывал, но которая была здесь, в этом саду, в этих розах, в этом воздухе, пропитанном прошлым. — Ты удивлена? — спросил он, и в его голосе снова появилась та лёгкая, почти насмешливая интонация, которую она знала с детства. — Что, думала, мы, Малфои, изменяем направо и налево, как некоторые? Она не ответила — только покачала головой, и он усмехнулся уже шире. — Мы благородный род, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе звучала пародия на ту самую высокомерную интонацию, которую она слышала от него в школьные годы. — Верность — это не просто слово. Это часть нашего кода. Как бы глупо это ни звучало. — Это не звучит глупо, — сказала она тихо. Он посмотрел на неё — и вдруг его лицо стало серьёзным, почти уязвимым. — Я не хочу быть как он, — сказал он. — В плохом смысле. В хорошем — может быть. Но не в плохом. Гермиона не знала, что ответить. Она только взяла его за руку — не спрашивая, не предлагая, просто взяв, и он сжал её пальцы, не отводя взгляда. Стало прохладнее. Солнце ушло за облака, и тени стали длиннее, а воздух — более плотным, почти осенним. Драко посмотрел на небо, потом на неё. — Пойдём, — сказал он. Они двинулись обратно к дому медленно, и Драко не отпускал её руку — шёл рядом, чуть впереди, прокладывая путь по узкой каменной дорожке. Гермиона смотрела на его спину, на то, как свет падает на его плечи, и думала о том, что этот дом, который когда-то был для неё воплощением всего страшного, теперь казался просто местом. Просто стенами, за которыми жили люди — со своей болью, со своей любовью, со своими розами, которые они сажали, чтобы не сойти с ума. — О чём задумалась? — спросил он, не оборачиваясь. — О том, как странно устроена жизнь, — ответила она, и её голос прозвучал тихо, почти задумчиво. — Год назад я бы не поверила, что буду гулять по саду Малфой-мэнора и чувствовать себя… спокойно. Драко остановился, обернулся и посмотрел на неё — долго, внимательно, как будто видел впервые. — А сейчас ты чувствуешь себя спокойно? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только тихий, почти неуверенный вопрос. — Сейчас — да, — ответила она, и это была правда. — Не знаю, надолго ли. Но сейчас — да. Он кивнул, сжал её пальцы чуть сильнее и повернулся, чтобы идти дальше. Она почувствовала, как тепло его ладони разливается по руке, поднимается к плечу, и от этого тепла у неё внутри что-то сжалось — не от страха, от того, что она не знала, как назвать это чувство. Когда они вошли в дом, воздух стал прохладнее, и запах сада сменился запахом старого дерева и воска — тем самым, который она помнила по прошлым визитам, но который теперь не вызывал у неё прежней тошноты. Может быть, потому что она была не одна. Может быть, потому что Драко держал её за руку. Может быть, потому что время действительно лечит, даже когда кажется, что это не так. В коридоре им встретился домовик — не тот, который был у них утром, а другой, постарше, с морщинистым лицом и глазами, которые смотрели на Гермиону с благоговением. Он нёс стопку свежих полотенец, и, увидев их, замер, поклонился и прошептал: — Господин. Молодая госпожа. Это обращение, сказанное без тени насмешки, без страха, просто как констатация факта, заставило её сердце сжаться — не от боли, а от того, что она вдруг поняла: для этого существа она уже не была чужой. Она была частью этого дома. — Здравствуйте, — сказала она, и домовик поднял на неё глаза — удивлённые, почти испуганные тем, что с ним заговорили как с равным. — Как вас зовут? — Тинки, госпожа, — прошептал он, и его голос дрожал, как будто он не верил, что его спрашивают. Гермиона кивнула, и он поклонился ещё раз — низко, почти касаясь лбом колен, — и исчез за поворотом, унося с собой полотенца и, кажется, немного больше тепла, чем было у него до этой встречи. Они прошли ещё несколько коридоров, и Гермиона перестала считать повороты — они всё равно сливались в один: светлые стены, живые цветы в вазах, редкие портреты, которые провожали их любопытными взглядами, но не заговаривали. Драко остановился перед высокой дубовой дверью в конце галереи, и она почувствовала, как её сердце забилось быстрее — не от страха, от предвкушения. — Библиотека, — сказал он, открывая дверь. Она вошла и забыла, как дышать. Это была не просто библиотека — это был храм. Высокие, до самого потолка, стеллажи из тёмного дерева уходили вверх, как лесные великаны, и каждый был забит книгами — старыми, новыми, тонкими, толстыми, в кожаных переплётах, в тканевых обложках, с золотым тиснением и без. Лестницы на колёсиках, приставленные к стеллажам, застыли в ожидании читателя, и в воздухе висел тот самый запах — старых страниц, пыли, воска, и чего-то ещё, что она не могла назвать, но что узнала бы из тысячи. Запах дома. Её дома. Не того, где она выросла, а того, где её душа могла отдыхать. — Нравится? — спросил Драко, закрывая за ними дверь. — Это… — она не могла подобрать слов, потому что все слова, которые она знала, казались недостаточными. — Это невероятно. Она подошла к ближайшему стеллажу и провела пальцами по корешкам — кожа была тёплой, гладкой, и под пальцами пульсировала какая-то древняя, почти живая энергия. Книги были старыми — настолько, что некоторые названия она не могла прочитать, потому что буквы были выведены на неизвестном ей языке. Но это не имело значения. Она чувствовала их. — Здесь собрания сочинений по тёмной магии, — сказал Драко, подходя сзади. Она почувствовала тепло его тела ещё до того, как он заговорил — он стоял близко, очень близко, и от этого у неё по спине побежали мурашки. — Отец собирал их всю жизнь. Некоторые из них уникальны. — Я вижу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало от его близости. — Это издание семнадцатого века. — Ну, конечно, — усмехнулся он, и она почувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, чуть сбивчивое. — Ты бы узнала книгу по запаху, даже если бы тебе завязали глаза. Она не ответила — только улыбнулась краем губ и перешла к следующему стеллажу, потом к следующему, потом к следующему. Он шёл за ней — не отставал, не опережал, просто был рядом, и она чувствовала его присутствие каждым нервом, каждой клеткой своего тела. Она забыла о времени, забыла о том, что они здесь не одни, забыла о том, что час назад боялась переступить порог этого дома. Она просто читала корешки, гладила переплёты, вдыхала запах старых страниц и чувствовала, как напряжение, которое она носила в себе годами, медленно отпускает. — Здесь есть что-нибудь о магическом браке? — спросила она, и вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать, раньше, чем она успела понять, как это может прозвучать для него. Драко замер. Она почувствовала это по тому, как изменилось его дыхание — стало глубже, тяжелее, как будто он готовился к удару. Воздух между ними стал плотнее, почти осязаемым, и она вдруг поняла, о чём он подумал. Всё ещё хочет разорвать брак? Всё ещё ищет лазейку, способ освободиться? — Есть, — сказал он наконец, и его голос был ровным, спокойным, но в нем ощущалось напряжение, которое он не мог скрыть, как ни старался. — Много томов. В основном о контрактах между чистокровными семьями. Древние, жестокие, интересные. Он подошёл к дальнему стеллажу, снял с полки три книги — тяжёлые, в потёртых кожаных переплётах, — и протянул их ей. Она взяла их с таким трепетом, с каким берут в руки священные реликвии, и опустилась в ближайшее кресло — глубокое, обитое тёмно-зелёным бархатом, такое старое, что пружины жалобно скрипнули под её весом. Открыла первую книгу. Провела пальцами по странице — бумага была шершавой, жёлтой, пахла временем. Начала читать. Драко смотрел на неё. Он стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал, как она перелистывает страницы, как хмурится, как проводит пальцем по строчкам, как иногда останавливается и смотрит в одну точку, переваривая прочитанное. Он знал, что мог бы сесть рядом, мог бы взять другую книгу, мог бы сделать вид, что ему есть чем заняться. Но он не мог оторвать взгляд. Она была прекрасна. Не в том смысле, в котором говорят о красивых женщинах на страницах глянцевых журналов, а в том, который невозможно объяснить словами. В том, как свет падал на её волосы, как её губы шевелились, когда она читала про себя, как её пальцы гладили страницы, как будто они были живыми. Он смотрел на неё и думал о том, что мог бы смотреть вечность. — Послушай это, — сказала она, не поднимая головы, и её голос был напряжённым, как будто она сдерживала возмущение, которое вот-вот готово было вырваться наружу. — «В случае, если супруга не может родить наследника мужского пола в течение семи лет после заключения брака, супруг имеет право расторгнуть союз и потребовать возврата всех приданых средств, а также компенсацию за моральный ущерб». Это законно? Она подняла голову, и её глаза горели тем праведным огнём, который он видел в ней ещё в школе, когда она спорила с профессорами о справедливости и равенстве. Её щёки раскраснелись, губы были сжаты в тонкую линию, и она смотрела на него так, будто он лично написал этот закон. — Это было законно, — сказал он, усмехнувшись — не над ней, над предками, которые считали такие вещи нормальными. — Лет двести назад. Сейчас такие пункты обычно не включают в контракты. — Обычно? — переспросила она, и в её голосе зазвенел металл. — То есть иногда всё же включают? — Иногда, — подтвердил он. — В семьях, которые считают себя выше закона. — Это чудовищно, — сказала она и захлопнула книгу с такой силой, что пыль взметнулась в воздух, закружилась в солнечном луче и медленно осела обратно. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он, делая шаг к ней, — когда я смотрю на тебя сейчас, я понимаю, почему ты победила в войне. Она моргнула, сбитая с толку. — Что? — Не умом, — сказал он, останавливаясь рядом с её креслом. — Хотя ум у тебя, конечно, выдающийся. А вот этим, — он коснулся пальцем её лба, там, где морщинка пролегла между бровями, — тем, что ты не можешь спокойно смотреть на несправедливость. Даже когда речь идёт о законах, которые были написаны двести лет назад и никого уже не касаются. Она посмотрела на его палец — длинный, бледный, с выступающими венами, — потом перевела взгляд на его лицо. — Ты надо мной смеёшься? — спросила она, но в её голосе не было злости, только усталая усмешка. — Нет, — ответил он. — Я говорю правду. Это одна из причин, почему я… — он замолчал, подбирая слова, и она увидела, как его пальцы чуть сжались на подлокотнике кресла. — Почему я не могу от тебя оторваться. Она почувствовала, как к щекам приливает кровь. Отвернулась — но он взял её за подбородок, повернул обратно, и его пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. — Не прячься, — сказал он. — Я хочу видеть, как ты краснеешь. — Я не краснею, — возразила она, резко встав с кресла, но её щёки горели, и он усмехнулся — не криво, а почти тепло, и эта усмешка была такой непривычной, такой нежной, что у неё защемило в груди. — Краснеешь, — повторил он, проводя большим пальцем по её скуле. — И это сводит меня с ума. Она смотрела на него. На его губы — чуть приоткрытые, влажные, на его глаза — серые, почти прозрачные, в которых она видела своё отражение, на его руки, которые держали её лицо, и чувствовала, как внутри всё сжимается, как низ живота тяжелеет, как между ног становится влажно — одним этим предательским, мгновенным откликом, который она уже перестала контролировать. Она потянулась к нему сама — не дожидаясь, пока он сделает первый шаг. Её губы нашли его губы, и поцелуй получился не нежным, не робким, а жадным, почти отчаянным, как будто она боялась, что если промедлит ещё секунду — он исчезнет, растворится в утреннем свете, и всё это окажется сном. Его язык скользнул в её рот — и она приняла его, обхватила своим, переплела, как пальцы в танце, который никто из них не хотел заканчивать. Его руки скользнули с её лица на плечи, с плеч — на спину, прижимая ближе, так, что между ними не осталось ни воздуха, ни расстояния, ни сомнений. Её пальцы запутались в его волосах — мягких, пахнущих тем самым, только его запахом, который она уже научилась узнавать с закрытыми глазами. Он застонал — низко, гортанно, прямо ей в рот, и этот стон отдался где-то в ней, заставил её сжаться, заставил её бёдра инстинктивно податься навстречу. Его язык двигался в такт её — то настойчиво, почти грубо, то мягко, почти лениво, дразня, пробуя, запоминая. Её руки скользнули по его груди — по твёрдым мышцам, по шрамам, которые она могла бы нарисовать по памяти, — и опустились ниже, к ремню. Он перехватил её запястья — не больно, а скорее предупреждающе, — оторвался от её губ на секунду, тяжело дыша, и их дыхание смешалось — горячее, влажное, сбивчивое. — Не торопись, — сказал он, и в его голосе не было приказа — только просьба, которую она не хотела выполнять. — А если я хочу торопиться? — спросила она, и в её голосе был вызов, от которого его глаза потемнели. Он усмехнулся — и вместо ответа взял её за руку. Пальцы переплелись — его длинные, бледные, с выступающими венами, и её чуть более темные, с короткими ногтями, которые она никогда не красила, потому что это мешало держать перо. Он потянул её за собой — не быстро, не дёргано, а плавно, как будто они танцевали медленный танец, в котором никто не хотел вести, но оба знали каждое движение. Он остановился между стеллажами — там, где свет падал на них узкими полосами, как сквозь жалюзи, и развернул её к себе спиной. Она почувствовала, как его пальцы скользнули по её плечам — к молнии на платье, — и замерла в ожидании. Ткань поползла вниз — медленно, дюйм за дюймом, открывая спину, лопатки, позвонки. Платье упало на пол — тихо, почти беззвучно, как последний лист осенью. Она осталась перед ним в нижнем белье и туфлях. Кружево трусов — чёрное, почти прозрачное, — обтягивало её бёдра, а бюстгальтер с трудом сдерживал грудь, которая тяжело вздымалась от каждого вдоха. Туфли — простые, без каблука, на тонкой ремешковой застёжке — делали её ноги длиннее, тоньше, изящнее. Он не касался её. Не делал ни шага. Просто стоял сзади и смотрел. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, почти физически ощутимый — на своей спине, на своих плечах, на том месте, где кружево нижнего белья переходило в голую кожу ягодиц. Мурашки побежали по её телу — от шеи до пяток, заставляя её вздрагивать, сжиматься, хотеть, чтобы он наконец коснулся её. — Ты даже не представляешь, — сказал он, и его голос был хриплым, сломанным, — как ты сейчас выглядишь. — Скажи, — ответила она, и её голос дрожал, потому что она не знала, чего хочет больше — чтобы он продолжал смотреть или чтобы уже сделал что-нибудь. — Нет, — сказал он, делая шаг ближе. Она почувствовала тепло его тела — ещё не касаясь, просто тепло, которое исходило от него, как от камина зимой. — Словами это не передать. Он положил руки ей на плечи — и медленно провёл ладонями вниз, по рукам, до самых кончиков пальцев. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но оставляли за собой огненный след, от которого её кожа горела. — Драко, — сказала она, повернувшись к нему лицом, и в её голосе появилось что-то новое — не просьба, не приказ, а обещание, — я хочу кое-что попробовать. Я ни разу этого не делала. Он замер. Его пальцы застыли на её талии, и она почувствовала, как его дыхание изменилось — стало глубже, тяжелее, как у человека, который готовится к прыжку в неизвестность. — Что? — спросил он, и в его голосе было любопытство, смешанное с чем-то более тёмным, более голодным. Она не ответила и медленно, не разрывая зрительного контакта, опустилась на колени. Его глаза расширились. Зрачки заполнили радужку, и он сглотнул — так сильно, что кадык дёрнулся. — Гермиона… — начал он, но она не дала ему закончить. — Тише, — сказала она, расстёгивая его брюки. Пальцы дрожали — она ненавидела себя за эту дрожь, но не могла её остановить. — Я хочу. Позволь мне. Он не помогал — и не мешал. Просто стоял, смотрел, ждал, и его дыхание было таким громким в тишине библиотеки, что она слышала каждый вздох, каждую заминку, каждое движение его грудной клетки. Она освободила его член и провела по нему пальцами, изучая, запоминая. Он был гладким на ощупь, но под пальцами чувствовались вены, и она провела по ним большим пальцем, чувствуя, как он дёргается от её прикосновения. — Если хочешь остановиться… — начал он, но голос его сорвался, потому что она наклонилась и лизнула головку — робко, неуверенно, пробуя на вкус. Он был солоноватым, немного горьким, и пахло от него только им. Он застонал — низко, гортанно, и этот стон отдался где-то в ней, заставил сжаться, заставил захотеть большего. Она взяла его в рот — медленно, осторожно, чувствуя, как он заполняет её, как язык упирается в его член, как ей нужно привыкнуть к его размеру, к его вкусу, к тому, как он пульсирует у неё на языке. Его рука легла на её затылок — не давила, не направляла, просто лежала, тяжёлая, горячая, и она чувствовала, как его пальцы дрожат, как он сдерживается, чтобы не толкнуться навстречу. Она начала двигаться — вперёд-назад, вперёд-назад, и её волосы рассыпались по плечам, касались её щёк, и она слышала, как он дышит — всё чаще, всё тяжелее, как его пальцы сжимаются на её затылке, как его бёдра напрягаются. — Гермиона, — выдохнул он, и его голос был сломанным, почти жалким. — Если ты не остановишься, я кончу. Она не остановилась. Она ускорилась, и он застонал громче, и его пальцы вцепились в её волосы, и она чувствовала, как он пульсирует у неё во рту, как напряжение растёт, как он приближается к тому, что уже не мог контролировать. Он отстранил её — резко, почти грубо, оторвал от себя, и она посмотрела на него снизу вверх, сбитая с толку, с припухшими губами, с влажными от него уголками рта. — Почему ты остановился? — спросила она, и её голос был хриплым, чужим. Он поднял ее за руки — так, что они оказались на одном уровне, — и взял её лицо в ладони. Его глаза были чёрными, расширенными, и в них горел такой огонь, что у неё перехватило дыхание. — Потому что я хочу быть внутри тебя, когда кончу, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. — Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу, чтобы это было не просто… — он кивнул вниз, — это. Я хочу тебя. Всю. Он поцеловал её — жадно, глубоко, пробуя на её языке свой собственный вкус, и она застонала, вцепившись в его рубашку, притягивая его ближе. Его руки скользнули по её спине, сжимая, прижимая, и она чувствовала его член у своего бедра — напряжённый, налитой, с такой отчётливой пульсацией, будто внутри него билось второе сердце. А потом он развернул её. Резко, но не грубо — одной рукой за талию, другой за плечо, так, что она оказалась спиной к его груди раньше, чем успела понять, что происходит. Её ладони сами собой упёрлись в деревянную поверхность стеллажа — гладкую, прохладную, покрытую слоем пыли, — и она почувствовала, как корешки книг впиваются в подушечки пальцев. — Драко… — начала она, но договорить не успела. Он вошёл в неё сзади — сразу, глубоко, без той мучительной медлительности, которой он дразнил её минуту назад. Она вскрикнула — не от боли, от неожиданности, от того, как резко и полно он заполнил её, как внутри всё вспыхнуло, сжалось, потянулось за ним. Стеллаж жалобно скрипнул, одна из книг упала с полки и шлёпнулась об пол, раскрывшись на середине, но им было всё равно. Его руки скользнули по её телу — одна легла на грудь, сжала, пальцы нашли сосок, твёрдый и напряжённый, и принялись кружить вокруг него. Другая — на бедро, придерживая, направляя, раздвигая шире, чтобы он мог войти ещё глубже. — Держись, — сказал он, и это было не просьбой, а констатацией того, что она и так уже делала — вцепившись в стеллаж так, что костяшки побелели. Он начал двигаться. Ритмично, методично, как будто всё это время изучал её тело и наконец нашёл тот темп, который заставлял её стонать громче всех. Каждый толчок отдавался где-то в основании позвоночника, поднимался выше, к затылку, и она чувствовала, как внутри неё всё вибрирует, как мышцы живота напрягаются, как сбивается дыхание. — Вот так, — прошептал он ей в плечо, и его голос был низким, почти гипнотическим. — Ты слышишь это? Она слышала. Влажные, глухие звуки их тел смешивались со скрипом старого дерева и шелестом страниц, которые вздрагивали от каждого толчка. Это было неприлично. Это было грязно. Это было лучшее, что случалось с ней в библиотеке. Его рука переместилась с её груди на бедро — сжала, впилась пальцами в кожу, наверняка оставляя следы. А потом опустилась ниже — туда, где они были соединены, где она чувствовала каждый его вход и выход, скользнула по клитору. Она выгнулась, застонала — громко, не сдерживаясь, потому что сил не осталось ни на что. Она кончила первой — с его именем на губах, с его пальцами на клиторе, с его членом глубоко внутри. Её тело сжалось вокруг него так сильно, что он замер на секунду, и она почувствовала, как он пульсирует в ней — сбивчиво, отрывисто, готовый. — Сейчас, — прошептал он, делая ещё несколько толчков — уже не ритмичных, а рваных, почти бессильных, — и кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо, прижимаясь к ней всем телом. Они стояли так — переплетённые, тяжело дышащие, — пока его дыхание не выровнялось, пока её колени перестали дрожать. Он поцеловал её в лопатку — легко, почти невесомо — и отстранился. Она почувствовала, как он вышел из неё, как по бедру потекла тёплая, липкая влага, но сил даже на то, чтобы смутиться, не осталось. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе слышалась та самая ленивая, мальчишеская ухмылка, которую она никогда не видела, но всегда представляла, — я всегда хотел сделать это с тобой в библиотеке. Она не нашлась, что ответить. Только покачала головой — и уткнулась лицом в его плечо, пряча улыбку, которая расползалась по её лицу, как масло по горячему хлебу. Он поцеловал её в макушку, помог ей застегнуть платье. Поднял с пола упавшие книги — они лежали раскрытыми, и она вдруг почувствовала себя виноватой перед этими древними, мудрыми томами, которые стали свидетелями их страсти. — Ты в порядке? — спросил он, и она посмотрела на него — на его взъерошенные волосы, на его припухшие губы, на его руки, которые всё ещё дрожали. — Да, — ответила она. — Более чем. Она взяла его за руку, и они вышли из-за стеллажей, оставляя за собой запах старых книг и их желания. — Пойдём, — сказал он. — Нас ждут. Она кивнула. И они пошли.