чему же ты улыбаешься, мона лиза? > якуши/юлимерида

Она такая красивая, словно сошла с какой-то картины. Якуши смотрит на Юлимериду и думает — вот он, настоящий ангел. Даже в украденном теле она прекрасна: с ней внутри уродливое нутро девушки-соседки преображается, она становится красивей в миллион раз. Будто наконец расцветает. избавляется от человеческих пороков и всего, что гнетет людей. Потому монстры прекрасны — они далеки от человеческого, так хочется ему сказать, но Якуши жил с Юлимеридой достаточно, чтобы знать, что и ей свойственны черты человека. Но как она их показывает… Забавная и милая обида и сожженный дом лишь из-за подозрений. Разве это могло сравниться? Его рука коснулась фарфорового девичьего лица и провело пальцем вниз. Теплая. Пока еще теплая. Предводители монстров захватывали мертвые тела, как долго держалась иллюзия? Не могло же человеческое тело без сердца и крови так долго казаться живым. Когда-нибудь иллюзия испарится, исчезнет, и придется искать новое тело, и заново к нему привыкать. У монстров может быть тысяча обличий, а Якуши навсегда останется такой, каким родила его мать. Она говорила — милашка, но правда ли это? С другой стороны, важно ли это? Юлимерида улыбнулась ему, и улыбка на ее лице выглядела странно. Будто не от этого лица. Она была такой красивой… как фарфоровая кукла. Бархатистая нежная кожа. Черные, подобно ночи, глаза. Это было красивое лицо. Якуши нравилась эта соседка; у нее был мерзкий характер, она была слишком уж доставучей, но она была красивой, этого у нее было не отнять. И теперь Юлимерида наконец избавилась от недостатков, оставив лишь красоту. Прекрасная… Но все же, ненастоящая. И правда, лишь кукла. Словно чего-то не хватало. Какой-то критично важной детали. Когда рука Якуши дрогнула, Юлемерида почувствовала это. Положила свою ладонь поверх его и легонько сжала, а потом улыбнулась. Красивая. Как Мона Лиза. Наверное. Якуши не понимал, почему всем так нравилась эта картина, но в этой загадочной улыбке было нечто, что он теперь видел в Юлимериде, что-то нечеловеческое и оттого прекрасное. — Нравится? — Не так, как нравится твой истинный облик, — признался он, и Юлимерида хихикнула. — Тебе говорили, что ты просто отстойно льстишь? — У меня был небольшой опыт во флирте. В основном на форуме мы высказывали свое желание поколотить друг друга палками или возлюбить мать его. Детские шалости. Юлимерида засмеялась уже громче. — Чего?! Ну и бред! Ты такой смешной! А затем фарфоровая кукла рухнула на постель, а глаза ее остекленели. Раздался шорох, а затем что-то теплое, пушистое, коснулось ладони Якуши, и он поднялся на локте. Улыбнулся, когда знакомая мордочка, так напоминавшая кошачью, появилась перед ним, обхватил ее пальцами, а потом потерся носом и маску, и Юлимерида заурчала в ответ, словно большая кошка. Она подобралась к нему ближе, легла рядом, огромная пушистая масса, столь теплая и мягкая, и Якуши зарылся носом в ее бок, чувствуя дыхание. Вдох, выдох. Где-то там билось ее сердце, огромное и доброе, принявшее его в свой мир. Что-то накрыло его сверху, когда он уткнулся носом ей в бок. Так она обнималась. Так она выглядела искренне. Намного лучше, чем в фарфоровой маске. Прекрасней, чем Мона Лиза, потому что была тут, рядом. Живая, настоящая, а не далекий образ, ласкаемый миллионами и не смыслящих ничего в том, что такое настоящая любовь, поклонение. — Правда нравится? — Стал бы я врать? Юлимерида не ответила. Заурчала сильнее, довольная, и Якуши закрыл глаза, вслушиваясь в это; в ее дыхание, сердцебиение, в шорох ее шерсти, задевавшей шторы. Кто-то сказал бы — он предал человечество, но что это человечество сделало ради него? Лишило дома и попыталось нацепить ошейник, заставило следовать нормам. Порицало каждый шаг в сторону. А Юлимериде было все равно. Она предлагала есть сладкое вместо овощей, потому что так было вкуснее, гонялась за ним по полю, показывала звезды — красивые и яркие, напоминавшие ему ее. Она даровала ему больше любви, чем все человечество разом, и ради нее Якуши был готов предать даже свою природу, потому что не было силы сильнее в этом мире, чем любовь. Только познав ее, он понял — это правда. Ради любви не жалко было отринуть себя. А человечество… пусть и дальше гниет. Порицает друг друга за различия. Он же нашел свое счастье, и оно сидел рядом, живое, теплое. И неважно, что не выглядело, как человек. — Я люблю тебя, — сонно пробормотал он, и мягкое крыло накрыло его сверху, лаская.