Глава 9

Следующие несколько часов мы провели с Хёнджином вдвоем в моей комнате, работая над картиной. Это было единственным способом снять напряжение и отвлечь внимание от недавнего неприятного разговора. Запах красок, масел и дорогого табака Хёнджина заполнил все пространство мастерской, вытесняя свежий воздух вентиляции. В голове крутились мысли о том, что за ближайшую неделю нам нужно успеть сделать все то, что я должна была сделать за три недели, и от этого началась гонка за временем, ведь оно превратилось в густую субстанцию. Сейчас была та часть работы над картиной, когда нужно было подобрать правильный цвет и правильную технику для реставрации "экстерьера" картины, поэтому Хёнджин стоял у этого огромного холста с палитрой красок в руках. Его пальцы были испачканы в глубоком ультрамарине и немного подрагивали. Я позволила себе небольшую передышку и рассматривала мужчину, который был сейчас так увлечен своим занятием. До сих пор не могу осознать, как быстро привязалась к этим парням, которые вообще-то держат меня в заложниках, и изначально заставили меня работать против моей воли. Узнав их историю из детства, я понимаю, как они встали на этот тернистый и преступный путь. У них просто не было иного выбора. Кто-то скажет, что во мне говорит стокгольмский синдром, но я, действительно, вижу в каждом из них хорошего человека. Эти два месяца прошли для меня с абсолютным чувством безопасности, которого уже давно не было в моей одинокой и никому ненужной жизни за пределами этого поместья. Не удивлюсь, если сейчас включу телефон, который не заряжала с момента приезда сюда, а там не будет ни одного уведомления, кроме требования оплатить телефон и интернет. Я подошла к Хёнджину, накрывая его руку, держащую кисть, своей, отчего он повернулся и посмотрел мне в глаза, а я ответила ему взаимностью. В его глазах сейчас была настоящая преданность. Это не был взгляд мужчины, который смотрит на желанную женщину, хотя еще недавно мне именно так и казалось. Он видел во мне скорее тот единственный яркий объект, который мог его спасти, который позволил ему снова взять в руки кисти и двигаться по холсту. Мы работали молча, только иногда обсуждая детали самой картины и советуясь по нужным оттенкам. Мастерская погрузилась в еле слышные звуки шуршания кистей по холсту. Хёнджин писал тонкие линии подводного "города", а я пыталась светлыми цветами создать эффект толщи воды, через которую едва пробивается свет. — Тебе надо давить сильнее на кисть, когда ты пишешь свет, - Хёнджин остановился и тяжело вздохнул. На его лбу выступили капли пота, к которым прилипли волосы челки. — Это же бездна, здесь не должно быть много света, - мягко ответила я. — Я просто боюсь, что заказчик вообще не увидит здесь света, а только тьму, как и все остальные ценители искусства, которые будут смотреть на эту картину. Тьма всегда забирает все... С этими словами он опустился на пол, прижавшись спиной к стене. Я аккуратно отложила инструменты и краски на ближайший столик, присев рядом с ним. Минхо в это время был на первом этаже дома, так как иногда до нас доносились звуки его рации, но он ни разу к нам не зашел, хотя с нашего последнего разговора прошло уже часа четыре. — Хёнджин, - осторожно нарушила тишину я, - Расскажи мне, почему ты так боишься тьмы? - мне очень хотелось, чтобы он не держал все в себе, поэтому я выбрала такую метафору, чтобы начать этот непростой разговор. Мужчина лишь громко усмехнулся, закрыв глаза, и через несколько секунд заговорил: — Когда мы были маленькими и нас готовили к "взрослой" жизни, нас однажды заперли в подвале. Была перестрелка, поэтому наши старшие срочно попросили найти себе убежище. Я тогда не особо понимал серьезность происходящего, но отчетливо помню, как было шумно и страшно. В том подвале не было окон, и только тусклый свет от фонаря едва попадал в щель под дверью. Он сглотнул, а его кадык дернулся, но он продолжил свой рассказ: — Минхо всегда был кремень и никогда не показывал своих эмоций. Когда мне было особенно страшно, что слезы не прекращали литься ручьем, а зубы стучать, он подполз ближе ко мне и обнял меня так сильно, что ребра трещали. Он закрыл мои глаза ладонями, от которых уже даже тогда был запах пороха и металла. Он шептал мне своим бархатным голосом на ухо, пытаясь заглушить посторонние шумы: "Хёнджин, не смотри. Не слушай. Рисуй картины в голове. Рисуй сады, рисуй море, рисуй горы". И я рисовал. В этой абсолютной темноте я видел самые яркие краски этого мира, и постепенно я успокоился. Его руки и его голос были моей единственной защитой на тот момент, но этого было достаточно. Я почувствовала, как к моему горлу подкатил ком от этой истории. — С тех пор он взял на себя всю суровую реальность, позволяя мне жить отчасти в иллюзиях, - его голос дрожал, и, кажется, он тоже пытался сдерживать слезы, - А когда появилась ты, и я впервые увидел вас вместе, мне стало страшно. От того, что вы двое такие живые и настоящие найдете друг друга. А я вам буду не нужен. Когда картина будет готова, Минхо заберет тебя, и вы исчезнете навсегда. Его слова резали меня, будто ножом. Я снова обхватила его лицо ладонями, не боясь испачкать его в красках, и развернула к себе. — Послушай меня внимательно, - твердо начала я, - Ты — единственная причина, по которой сердце Минхо может испытывать еще хоть что-то человеческое. Он всю жизнь живет ради тебя. А я... - я закрыла ненадолго глаза и сделала глубокий вдох, - Я, кажется, действительно, полюбила его. И наверно он меня. Но это не значит, что ты стал чужим. Ты — самый важный человек в жизни Минхо. И для меня за эти недели ты стал, как старший брат. Близкий человек. И отсюда мы выйдем втроем. Мы поедем в Париж, как и обсуждали, да и вообще, куда угодно. Мы всегда будем рядом. Минхо всегда будет твоим щитом, а я могу быть твоей музой. Я увидела, что в его глазах борются надежда и недоверие. Мне захотелось слегка разрядить обстановку: — Я буду контролировать, чтобы вы вовремя пообедали и не забывали о себе, ведь жизнь это не только про работу, преступления и порядки. Хёнджин бессильно опустил голову мне на плечо, а я мягко обхватила его плечи двумя руками, крепко прижав к себе. — Мира, спасибо, - выдохнул он, - Пообещай мне только одно. Береги его всегда. Он совсем не умеет заботиться о себе. Кажется, что он уже давно думает, что он бессмертный. Он забывает, что он тоже сделан из плоти и души, и ему тоже нужен кто-то, кто будет его лечить. — Я тебе обещаю, - прошептала я, гладя Хёнджина по волосам. Мы сидели так еще несколько минут, пока дверь в комнату не открылась, а в проеме не показался Минхо. Он увидел, как мы сидели на полу в обнимку, а в нашем молчании было больше смысла, чем во многих громких разговорах, но его лицо по-прежнему было непроницаемо. Когда мы столкнулись взглядами, что-то в нем переменилось. Он как будто смягчился. Он совершенно точно не ревновал меня к Хёнджину. Наоборот, он был рад, что его брат нашел опору. — Хватит лирики, - негромко произнес он, но в голосе не было резкости или грубости, - Я принес вам кофе. Он поставил две кружки на ближайшем от нас столике, отчего Хёнджин слегка встрепенулся и поднялся с пола, вытирая лицо рукавом своей рубашки. Минхо проводил Хёнджина взглядом, пока тот отпил глоток кофе, после чего взял кисть и уверенным движением нанес мазок на холст. Кажется, что он растворился в процессе и чувствовал себя намного тверже на ногах. Я смотрела на обоих братьев и в голове крутились мысли, что они, действительно, были одним единым механизмом. Они, как могучий и вековой дуб. Минхо — это корень, уходящий далеко в землю, в самую грязь, благодаря чему дерево может стоять. А Хёнджин — это крона. Пышная, раскидистая и очень красивая. Но совершенно бессильная перед бурями внешнего мира без своего корня.