То, что терпят ради крови

Дом номер 12 на площади Гриммо выглядел как затянувшаяся пауза. Тяжелые двери, потемневший от копоти камень и ставни, которые не открывались десятилетиями. Питер стоял на другой стороне улицы, в тени облупленного фонаря, и просто смотрел. Старая кровь. Старые правила. И очень старая ложь. Внутри жил человек, которого магический мир списал в тираж, превратив в легенду о сумасшедшем портрете. Но сухие чернила в архивах не врут. Вальбурга Блэк была жива. И она была слишком Блэк, чтобы позволить Министерству победить в этой бумажной войне. Питер почувствовал, как на губах сама собой появляется усмешка. — Стайная порода. Он знал, что эта женщина ненавидит оборотней почти физически. Для таких, как она, это была не просто болезнь — это была порча имущества, пятно на фамильном серебре. Особенно когда дело касалось её сына. Вальбурга ненавидела многих, но Римус Люпин занимал в её списке особое место. Тот самый «паршивый полукровка», который портил кровь её наследнику. Питер вспомнил строчку из её письма: «яшкаться с оборотнем». — Какая ирония, — прошептал он. В её дверь собирался постучать человек, в чьих жилах текла кровь Люпина, но чьи мысли принадлежали хищнику покрупнее. Питер переправил пальто, проверяя, не мешает ли папка в кармане, и перешел дорогу. Магия дома попыталась его оттолкнуть, обдала холодом, но ключи в крови Римуса сработали. Замки щелкнули неохотно, с металлическим лязгом. Внутри пахло пылью, старым воском и чем-то кислым. Тяжелые ковры глушили шаги. Питер шел по коридору, чувствуя на себе взгляды с портретов, пока в конце галереи не возникла фигура. Вальбурга. Она была похожа на натянутую струну — худая, прямая, с лицом, которое застыло в вечном высокомерии. В руках она сжимала трость, и костяшки её пальцев были белее мела. Её взгляд впился в него, как рыболовный крючок. — Люпин. Она выплюнула это имя, будто у неё во рту оказался кусок гнилого мяса. Питер лишь вежливо наклонил голову. — Леди Блэк. Тишина стала такой густой, что в ней, казалось, можно было задохнуться. — Я запрещала тебе приближаться к этому дому, — её голос был тихим, но в нем слышался скрежет стали. Питер посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — Ваш сын в Азкабане. Вальбурга вцепилась в набалдашник трости так, будто хотела его раздавить. — Ты не имеешь права произносить его имя в этих стенах. Питер едва заметно наклонил голову, принимая удар её слов. — Возможно. Он сделал паузу, давая тишине в коридоре зазвенеть. — Но я единственный человек в этой комнате, который разговаривал с ним неделю назад. Трость ударила по паркету. Сухо, как выстрел. — Что? Питер не отвел взгляда. Он видел, как дрогнула жилка на её виске, скрытая под слоем пудры. — Я был в Азкабане. Несколько секунд Вальбурга просто стояла, превратившись в статую из черного шелка. Питер чувствовал, как от неё исходит холодный, колючий страх, прикрытый яростью. Затем её глаза сузились, превратившись в две темные щели. — Ты лжёшь. Питер не стал спорить. Он просто усмехнулся — коротко и хищно. — Тогда скажите мне. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, нарушая все неписаные правила приличия. — Когда вы в последний раз слышали его голос? Тишина в доме Блэков стала осязаемой. Она давила на плечи, пахла сыростью и старым серебром. Вальбурга смотрела на него так, будто выбирала между заклинанием смерти и необходимостью слушать дальше. И в этой паузе Питер понял то, чего не было в архивах. Она могла выжечь его имя с гобелена, могла проклинать его прилюдно и ненавидеть его друзей до зубовного скрежета. Но она была Блэк. А Блэки не отдают своё чужакам. Она действительно презирала оборотней. Но она любила своего сына той деформированной, больной любовью, которая страшнее любой магии. Стаи терпят паршивых овец, если это их кровь. Питер понизил голос до шепота: — У меня есть план. И впервые за весь вечер маска на лице Вальбурги треснула. В глубине зрачков мелькнуло нечто чуждое её натуре. Ненависть и гнев отступили, пропуская вперед тонкую, как острие иглы, надежду.