Часть 11. Обвал

Следующий вечер выдался нервным, ведь мне предстояло впервые нагрянуть домой к Фестеру. После моего визита в кабаре, я проторчал там всю оставшуюся ночь, надеясь, что он появится. Но надежды оказались тщетны. Я бы не стал тревожить его, но новости не требовали отлагательств, да и сказать честно, я переживал. Уже почти неделю он не выходит на связь, хотя раньше подобного не было. Если он и не брал трубку, то хотя бы шли гудки. А тут… Район был довольно обычный. Рабочие застройки еще бородатых времен. Дома аварийные, но в окнах горел свет, а между дворами бегали дети. Зажиточно. В сумерках уже трещали сверчки, хотя откуда им тут взяться, почти все забетонировано. Глянув еще раз на бумажку, на которой по памяти был записан адрес, я направился к нужному дому. В сумке у меня гремели банки с лабораторным гемосином. Знак извинения за внезапное вторжение. Миновал подъезд, поднялся на третий этаж и замер. Прислушался, внутри было тихо. Потянулся к звонку, но остановил руку на полпути. Может, зря? Не нарушаю ли я что-то чрезмерно частное? Он же не просто так не говорил мне адрес. Я одернул себя – не ной. Ты уже приехал, не с пустыми руками и не со злыми намерениями. Лучше потом извиниться, чем…чем что? Я позвонил в звонок. Тишина. Я слышал, как неторопливо стучит в ушах остатки моего пульса. Двадцать ударов в минуту. Маловато, в прошлом месяце я хоть и с трудом, но насчитывал пятьдесят в покое. Тишина не прекращалась. Я постучал по косяку, так громко, как мог. Вновь нет ответа. Может, он не дома? Или спит? Я повторил все действия снова, ожидая хоть каких-то изменений. Ничего. Ну и пошел к черту. Не знаю, на кого я злился больше: на себя или на Фестера. Скорее, на нас обоих. На себя – за паранойю и навязчивость, на него – за бойкот. Я развернулся, чтобы уйти, как тут…щелчок. Я развернулся. Щелчок. Сердце упало. В лицо смотрело дуло. Я схватился за стену, стараясь не впадать в панику раньше времени. Кажется, от испуга даже прорезалось дыхание. Ружье медленно опустилось. Мучительно медленно. Передо мной лицо Фестера. От его вида, может, мне стало даже хуже. Лицо у него было серое, как могильная плита. Стеклянные глаза смотрели куда-то сквозь меня, а запах заставил горло сжаться. Перегар, сигареты и пот. Фестер поднял на меня голову. – Откуда адрес? – голос уставший, хриплый, словно он был…с похмелья. Это было странно. Я устоял на ногах, хотя мой взгляд продолжал то и дело коситься на ружье. – М-можно я войду? – я пытался звучать как можно более непринужденно. Фестер открыл дверь и впустил меня внутрь. Я пробежался взглядом по обстановке. Здесь явно живет человек, который давно перестал ждать гостей. Фестер поставил ружье у стены и, не дожидаясь меня, исчез за дверью в комнату. Это была однокомнатная, но довольно просторная квартирка. Парадоксально, но комнате было тесно от пустоты. Узкая кровать у стены, одеяло скомкано и сбилось на пол. Рядом – пепельница, полная до краев, и несколько пустых бутылок из-под дешевого виски на небольшом столе. На стуле у окна висела куртка, так, словно ее бросили на бегу и забыли, на спинке – ремень с пустой кобурой. Окно занавешено так плотно, что не поймешь, день сейчас или ночь. Свет давала только тусклая лампа на тумбочке, и в этом свете каждая вещь казалась лишней. На двери шифоньера висела военная шинель. Комната плавно переходила в кухню, там – одна кружка, по одному экземпляру столовых приборов и две тарелки, мелкая и глубокая. И все такое серое и очень запыленное. И холодное. Даже будучи вампиром я ощутил тот мертвецкий холод, что царил здесь. Фестер упал на близстоящий стул. Смотрел серьезно, но смазано. Я поставил гемосин на стол. – Извинения за визит, – кивнул я на него. Взгляд Фестера метнулся к банке, затем снова утремился мне в лицо. – Тебе чего, Хэтчер. – Ты не выходил на связь неделю, а у меня новости. Он горько усмехается, бросая: – Удиви. Необычная реакция. Я принялся с самого начала объяснять Фестеру обстановку: серебро, визит к Леди, участие Александра. Он не слушал. Когда он слушал, это было видно, а сейчас он был совершенно равнодушен к каждому моему слову. – Фестер, – окликнул я его. Он повернул на меня голову. – Что происходит? – Марка помнишь? Ездили к нему. – Ну? – я спросил, хотя подсознательно уже все понял. Что-то подсказывало мне причину внезапного запоя. – Застрелился. На следующий день после того, как мы уехали. Меня тряхнуло, хотя я был готов к этому ответу. Однако опереться на стол мне все же пришлось. Как застрелился? Мне казалось, он счастлив. Дом, жена… – Как? Фестер дернул плечом. – Записка, – он метнул взгляд на прикроватную тумбу. Там, под пепельницей лежал клочок бумаги. Я подошел, поднял пепельницу, часть ее содержимого просыпалась на пол. Я с досадой шикнул, но Фестер не обратил на это внимания. Взяв записку в руки, я прочел: “Фес, прости, это вышло за пределы нашего разговора. Так нельзя. Лора уедет из города, ее не достанут. Посчитает нужным – напишет адрес. Мне жаль, что так вышло, это все ради нее. Береги себя. М. М.” — Пришла через сутки после смерти. Я совершенно не знал, как реагировать. Я говорил с этим человеком считанные дни назад, и он казался мне совершенно спокойным, смело рассказывал о том, о чем говорить, видимо, не стоило. Были ли у нашего разговора свидетели? Виной ли тому была слежка, о которой мне совсем недавно рассказала та проститутка? Есть ли моя вина в смерти Марка? Фестер смотрел сквозь пол, пока я осмыслял услышанное. Сквозняк, струящийся откуда-то с окна, обдувал влажные корни моих волос. Я бесстыдно опустился на край чужой кровати. — Думаешь, это мы виноваты? — Да, — ответ простой и обезоруживающий. — Мы не могли знать. — Могли. Я мог точно. — Никто не мог знать, Фестер. Это ужасно, но никто не виноват, ни я, ни ты. — Я мог бы догадаться. В квартире... смердило, как с крематория. Это верный знак, а я отмахивался. — Смердило?... — я удивился. В квартире Муров не пахло ничем, что могло бы напомнить смрад. Там пахло чаем, мягкой мебелью, бумагой, раскуренной трубкой, но точно не чем-то неприятным. Точно не как из крематория. — Я запахи чую... Обостренно. — Хочешь сказать, ты предчувствовал это? По запаху? Что за чушь? — С войны это. В госпитале, в окопе, в поезде... Затем и дома. Он не выветривается, — Фестер говорил монотонно. — Что это за запах? На что он похож? — Я не мастак... ну, описывать, — он повернул ко мне грязную голову. — Снаружи – сладкое, приторное, а внутри горькое, горелое и гнилое. Словно плоть горит, тлеет и одновременно разлагается, а ее еще и формалином поливают. Такой запах. В глазах Фестера не было скорби. Скорее, его выражение совмещало в себе досаду, гнев и отчаянье. И это выражение было хуже любой скорби. Я заглянул к нему в лицо, пока он еще имел шанс поймать мой взгляд. Он замолчал и уставился в пол. Я смотрел на его руки – квадратные пальцы с въевшейся грязью, шрамы на костяшках, и их движение. Осмысленное, но какое-то бесцельное. Эти руки держали оружие, тащили раненых, копали окопы. Почти девять лет он жил, отгоняя от себя запах смерти. А я сидел и пытался представить его, но не мог. Потому что в моем мире пахло совсем другим. Я нервно сглотнул. — Почему ты не сказал? — Это не безотказно работает. Не думал, что в этот раз... Кретин, — он вдруг уронил лицо в ладони. Чужеродный для его монолитного нрава жест. Мне стало на мгновение неловко, я прикусил щеку. — Нет смысла винить себя, — я встал, пытаясь вывести нас обоих из этого гнетущего ареола. — Нужно взять себя в руки и поднажать. Если они стали переходить такую черту, значит времени мало. — Пас. Меня словно обухом огрело. Мне же послышалось? — Что? — Я пас. Я не буду больше этим заниматься. — Что... Почему? Ты что, опустишь руки? После всего? — Именно это я и сделаю. Я смотрел на него долго. Помятый, со стеклянным взглядом, человек в запое после долгой завязки. Ногтями он методично сдирал лак со стола. — В чем причина? — Люди стали дохнуть по нашей вине. Это...провокация, если у них есть уши, значит они что-то контролируют, и... — он откашлялся в кулак, а после, пытаясь неудачно нащупать на столе пачку сигарет, опрокинул на пол пустой стакан. Звук его падения даже не смутил Фестера, он не повернул голову в ту сторону, но тотчас же оставил поиск. Сигареты лежали на другом конце стола. — ... И вместо всей той херни, что мы делали все это время, нужно копать изнутри... Ну, либо дать им то, что они просят. Или не дать. Это не нашего...э... Поля проблема. Не тот... Профиль. Говори это Ферзю или ещё кому-то. Я потерял дар речи на время. Его бравада словно окатила меня ледяной водой, и я снова сел. Фестер рассуждает так, как рассуждать просто не мог. Никогда. Все то время, что мы провели вместе, его риторика гласила: «Вперёд и только вперёд, никто кроме нас». Как же так вышло? И не виной ли тому запой? Может, мне нужно дать ему протрезветь и обсудить это с ним позже? Шок сменился гневом. Это он затащил меня сюда. Он все это начал. А сейчас он предлагает мне свернуться, после смерти кого-то близкого. Он дал заднюю сразу, как только проблема коснулась его самого. Это позиция обывателя. Позиция труса. — Проспись, — резко заявил я. — Тебе полезно. — Вали. Сделай вид, что не знаешь меня. — Не могу поверить, что ты можешь так поступить. — Я не за себя переживаю, — он вдруг ясно взглянул на меня, но лишь на мгновение. — Я втянул в это тебя. И если ты влезешь ещё куда-нибудь, то тебя тоже грохнут. И на моей совести будет уже два трупа. — В ином случае на твоей совести смерти десятков горожан! — не выдержал я. Резко, слишком резко, слишком категорично. Я сразу пожалел о сказанном, но он не отреагировал. Как будто я не сказал ничего такого. — Пусть, — едва слышно произнес Фестер. Я вновь поднялся. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Холодная кожа не чувствовала боли, но мне нужно было за что-то зацепиться, чтобы не сорваться. Я смотрел на его сгорбленную спину и думал: ударь. Думал подойти к нему и врезать кулаком прямо в челюсть, но даже пьяный Фестер, я уверен, сильнее меня в разы. Я должен был уйти, хотя бы на время. — Обдумай решение на трезвую голову, — сказал я, направляясь к двери. Он даже не проводил меня взглядом. Последний раз я посмотрел сначала на него, затем на банки с гемосином на столе, и лишь после оделся и вышел. Постоял под дверью минуты с три, прежде чем услышал, как замок щелкнул. Он заперся. Я просто стоял, чувствуя, как пустота в груди разрастается, вытесняя последние остатки тепла. Кретин. Как можно вести себя столь инфантильно? Как можно быть настолько трусливым? Как можно было так глупо послать наши старания ко всем чертям, как он мог так... Предать меня? Я вдруг остановился посреди лестницы. В моменте стала понятна причина моего гнева, и мне самому стало стыдно. На улицу я вышел менее заведенный, хотя челюсть была напряжена до зубного скрежета. Во дворе к тому часу совсем стемнело, и среди прохожих стерлась прежняя суета. Лишь запоздалые жильцы спешили домой, к семьям, готовиться к завтрашнему дню. Я сел на бордюр неподалёку. Запачкаю пальто — ну и пусть. Посидел некоторое время в полной тишине. Вдали слышался рев магистрали и лай собак. В голове пусто до звона. Я смотрел, как под моей подошвой прервался строй муравьёв. Убрал ногу и поднял голову. Тишина. Город наконец перестал задыхаться. Может, мне стоит последовать его примеру. Я встал, пошёл туда, куда вели ноги, и вышел на мостовую. Тяжёлый угольный смог осел здесь, оставив верхушки зданий плавать в чернильной, неожиданно чистой синеве. Так странно меняется город время от времени. Я остановился вдруг под голым сутулым деревом. Мимо прогромыхал запоздалый кэб, и его единственная фара выхватила из темноты мокрый булыжник. Я на мгновение увидел, как блестит вода, собираясь в причудливые узлы в выбоинах. Мысли текли лениво, цепляясь за обрывки случившегося. Словно все, что можно было сказать, уже было сказано. Я был вымотан, плечи стали тяжелыми, глаза налились свинцом. Домой не хотелось. Там душно и приторно пахнет, а наставница, пусть и не любила лезть в душу, не упустит момента спросить меня о моем «траурном настроении». Я свернул на тихую улочку, где дома еще георгианской эпохи стояли плечом к плечу. Их окна были темны и слепы, лишь кое-где за тяжелыми шторами теплился желтоватый, скудный свет. Расточителей нет. И вдруг, в просвете между домами, где улочка расширялась в небольшую площадь, я увидел ее. Церковь. Маленькая, но притворно величественная, похожая на дом Леди Валентайн. Готические штыри ее забора нелепо смешивались с кронами черных деревьев в темноте. Скорее всего, чья-то частная. Она сильно отличалась от нашей церкви в Беркшире. Помнится, как мы ходили на рождественские службы. Каждый год там распевались (проконсультируйся потом). Это пение засело в моей голове как мотив, но я не мог вспомнить ни слов, ни четкой мелодии. Помнится, как тетя спросила меня: «Рэй, а ты не хотел бы петь в хоре?». Я тогда по мальчишеской гордости отказался, конечно. Сейчас даже воспоминания об этом вызывают нервный смех. Я подошел ближе. Чугунная ограда была мокрой на ощупь. За ней, на невысоком постаменте, стоял ангел с поникшими крыльями и стертым ветром лицом. В тени под его ногами примостился окурок, смытый дождем в сточную канаву. Я вдруг ощутил между нами невидимое родство. Я не печалился. Я был потерян. Как и он, стоящий нелепо одинокий, тусклый, как признак какого-то непонятного пафоса и напускной чистоты, которой никогда и не было. Я постоял еще минуту, глядя, как легкая рябь пробегает по луже у моих ног, отражая перевернутый шпиль. Холодает. Нужно возвращаться. Выпить чаю, согреться, и одновременно остыть. Подумать, что делать дальше. Продолжать расследование или пойти у него не поводу? Чего я хочу, что необходимо остальным, и что мне делать дальше? Эти мысли были слишком тяжёлые для этого вечера. Эмоции были сильнее разума, поэтому я гнал от себя рационализм, для блага для себя. Теперь я один. Невпервой. Посмотрим, что я смогу предпринять, как только отдохну.