Часть 1. Глава 2.

Энола

Так вот, начнем… Весна тысяча восемьсот восемьдесят пятого года встречала Лондон непривычно тёплым солнцем и запахом цветущих каштанов, пробивающимся даже сквозь привычную гарь каменного угля. Мне только что исполнилось семнадцать — хотя формально день рождения ещё в июне, но я всегда предпочитала считать себя старше ровно настолько, насколько позволяли обстоятельства. А обстоятельства в последние месяцы складывались на удивление благосклонно. С того самого дня, как я распутала дело Сары Чапмен и в прямом смысле слова сбежала от собственной свадьбы, прошло уже больше года. Мама по-прежнему путешествовала по континенту, присылая открытки с видами Флоренции и Вены и короткими записками, зашифрованными так, что на расшифровку уходило больше времени, чем на чтение. Шерлок... Шерлок оставался Шерлоком — являлся без предупреждения, делал вид, что ему нет до меня никакого дела, и неизменно оказывался рядом именно в те моменты, когда его помощь требовалась больше всего. Я сняла небольшую квартирку на Лэмбет-роуд — не слишком фешенебельную, но вполне приличную для молодой леди, решившей жить самостоятельно. Эдит слегка округлила глаза, когда я объявила о своём решении, но возражать не стала: за прошедшие месяцы она уже привыкла, что мисс Энола Холмс поступает так, как считает нужным, и переубедить её способно разве что землетрясение. За окном щебетали птицы, в камине потрескивал огонь — хотя весна уже вступила в свои права, лондонские вечера оставались сырыми и промозглыми. Я сидела в кресле, поджав под себя ноги, и перебирала утреннюю почту. Счета, счета, приглашение на чай от миссис Харрисон из соседнего дома (вежливо отказаться), странного вида рекламный листок с обещанием чудодейственного эликсира от всех болезней (отправить в камин) и... письмо от Тьюксберри. Я отложила остальные бумаги и вскрыла конверт с изображением фамильного герба. Тонкая бумага, изящный почерк — виконт всегда относился к эпистолярному жанру с той же тщательностью, с какой подбирал галстук перед выходом в свет. «Дорогая Энола, позволю себе надеяться, что это обращение не слишком фамильярно после всего, через что нам довелось пройти вместе. Погода стоит удивительно приятная, и я подумал: не согласишься ли ты сопровождать меня в Гайд-парк в ближайшую субботу после полудня? Говорят, сирень в этом году цветёт особенно пышно, и мне не с кем разделить это зрелище. Твой друг, Т.» Я перечитала письмо дважды, отмечая про себя каждое слово. «Ваш друг» — это хорошо. Друзьями мы и были, по крайней мере официально. Но в последнее время я ловила себя на том, что думаю о нём чаще, чем следовало бы, и эти мысли были какими-то... тёплыми. Не та ледяная аналитика, к которой приучила меня мать, а что-то совсем иное, отчего внутри разливалось приятное тепло, словно от глотка горячего шоколада. Впрочем, разбираться в собственных чувствах я пока не торопилась. В шестнадцать лет мир кажется таким огромным и полным возможностей, что зацикливаться на одном человеке — непозволительная роскошь. Особенно когда у тебя собственное детективное агентство, пусть пока и неофициальное. За последние месяцы я взялась за несколько дел. Мелких, но показательных. Пропавшая брошь жены лавочника (оказалась в кармане её собственного пальто, который та трижды обыскивала). Исчезновение кота старой мисс Гринлиф (кот благополучно жил у соседей, которые подкармливали его скумбрией). Сбежавший жених дочери священника (я нашла его в Сохо, и поверьте, та причина, по которой он сбежал, стоила того, чтобы о ней не распространяться). Пустяки, конечно. Но каждый успех наполнял меня уверенностью, что я на верном пути. Шерлок, узнав о моих начинаниях, только фыркнул и заметил, что «мелочи — лучшая школа для начинающего сыщика, если только начинающий сыщик не вообразит себя слишком умным после трёх удачно найденных кошек». Я не обиделась. За год я научилась отличать его настоящие колкости от тех, за которыми скрывается беспокойство. Тьюксберри... С ним всё было сложнее. После поезда, бала и «Парагона» мы виделись не так часто, как мне хотелось бы признавать даже самой себе. Несколько прогулок, один визит в музей естественной истории (где он с искренним интересом разглядывал скелеты динозавров, а я — выражение его лица), два письма в месяц, неизменно начинающиеся с «Дорогая Энола» и заканчивающиеся «Твой друг Т.». И каждый раз, когда я видела его высокую фигуру в толпе, сердце почему-то пропускало удар. Я отложила письмо и подошла к окну. Лондон шумел внизу, грохотали экипажи, выкрикивали заголовки газетчики, где-то играла шарманка. Город жил своей жизнью — шумной, грязной, прекрасной и безжалостной одновременно. А я была его частью. Свободной частью, которая сама решает, за какое дело браться, с кем встречаться и куда идти. Иллюзия взрослости — теперь я понимаю это слово. Тогда мне казалось, что самостоятельность измеряется количеством шиллингов в кошельке и правом не спрашивать разрешения, чтобы выйти из дома. Я ещё не знала, что настоящая взрослость придёт позже, совсем с другой стороны, и ударит так, что мир покачнётся. На подоконнике лежала моя трубка — вишнёвого дерева, с серебряным ободком, подарок от благодарной клиентки, которая оказалась владелицей табачной лавки. Я взяла её в руки, повертела, разглядывая игру света на полированной поверхности. Привычка курить появилась после того самого дела, когда я ночами просиживала над записями, пытаясь сложить разрозненные факты в единую картину. Шерлок, конечно, одобрил бы — табак помогает мыслить, говорит он. Мать бы нахмурилась. А Тьюксберри... Тьюксберри, кажется, это даже забавляло. На нашей последней встрече, когда я закурила на скамейке в парке, он только улыбнулся и заметил, что «редкая леди способна обращаться с папиросой столь изящно, не роняя пепел на платье». Я не стала говорить ему, что трубку позволяю себе только дома. На улице — тонкие дамские папиросы, чтобы не шокировать почтенную публику. Маленькая уступка приличиям, которых я всё ещё старалась придерживаться, пусть и с переменным успехом. Внизу прогрохотал кэб, и я машинально отметила: лошадь слегка прихрамывает на правую переднюю, кучер слишком молод для этого маршрута, скорее всего, сын хозяина, пассажир нервничает — дважды поправил шторку, хотя в этом нет необходимости. Мелочи, из которых складывается картина мира. Я улыбнулась собственным мыслям и вернулась в кресло. В субботу я пойду в Гайд-парк смотреть на сирень. А пока — нужно ответить на письмо, заварить свежий чай и просмотреть вечерние газеты. Кто знает, вдруг среди привычных сообщений о заседаниях парламента и биржевых сводках попадётся что-то, что станет началом нового дела. Жизнь была прекрасна. Абсолютно, безнадёжно, обманчиво прекрасна.