Часть 1. Глава 3.

Спустя время весна выдалась на удивление богатой на происшествия, которые официальные власти предпочитали не замечать. Скотленд-Ярд утопал в рутине, газеты пестрели отчётами о заседаниях парламента, и только внимательный глаз мог разглядеть тонкую паутину странных совпадений, опутывающую Лондон. Энола заметила её случайно. Вернее, не случайно, а потому что привыкла замечать то, мимо чего другие проходили, не останавливаясь. Три пропавших девушки за два месяца — в разных районах, разного достатка, разного возраста. Полиция не связывала эти случаи воедино: одна сбежала с любовником, вторая уехала к родственникам в провинцию, третья и вовсе числилась как «самовольно оставившая место службы». Но Энола, перечитывая короткие заметки в дешёвых газетёнках, которые брала у уличного торговца на углу, чувствовала: здесь что-то не так. Слишком гладко всё выглядело. Слишком удобно для тех, кто не хотел искать. Первая ниточка потянулась случайно — если в делах сыска вообще бывает что-то случайное. Миссис Брайтон, пожилая дама с верхнего этажа, жаловалась на сырость и сквозняки, а заодно упомянула, что её племянница Мэйбл, работавшая в модном ателье, перестала писать. «Уехала, говорит, в Брайтон с молодым человеком, а адреса не оставила. Молодёжь нынче совсем бессердечная». Энола навострила уши. — В какое ателье, говорите, устроилась ваша племянница? — «Мадам Люси и сыновья» на Оксфорд-стрит. Хорошее место, приличное. Мадам Люси — женщина строгая, но справедливая. Мэйбл так радовалась, когда её взяли... Энола записала название в маленький блокнот, который всегда носила с собой. К вечеру того же дня она уже знала, что в «Мадам Люси и сыновья» за последние полгода сменилось четыре швеи. Все — молодые девушки из провинции, без связей в Лондоне, все уволились или исчезли при схожих обстоятельствах. Встретили «хорошую партию» и уехали. Нашли жениха и бросили работу. Вернулись домой к больной матери. Слишком много совпадений. Слишком. Два дня Энола провела, наблюдая за ателье с противоположной стороны улицы. Сидела в маленькой кондитерской у окна, потягивая чай и делая вид, что читает книгу. На самом деле она считала входящих и выходящих, запоминала лица, отмечала время. Мадам Люси оказалась женщиной лет пятидесяти, с безупречной осанкой и холодным взглядом, который, казалось, просвечивал собеседника насквозь. Два сына — вернее, двое мужчин, которых она представляла как сыновей, — помогали в ателье: один занимался заказами, второй вёл бухгалтерию. Ничего подозрительного. Абсолютно респектабельное заведение. Но Энолу не обмануть респектабельностью. За годы жизни с матерью она усвоила: именно за самыми приличными фасадами скрывается самое интересное. На третий день она решилась на отчаянный шаг — вошла в ателье под видом клиентки. Звякнул колокольчик над дверью, пахнуло духами и свежим сукном. Внутри оказалось просторно и светло — огромные окна выходили на улицу, на манекенах красовались готовые платья, у стен стояли мягкие стулья для ожидающих дам. — Добрый день, мадемуазель. Желаете заказать платье или посмотреть готовые модели? К Эноле подошла девушка — молодая, светловолосая, с испуганными глазами, которые она старательно прятала за профессиональной улыбкой. — Я хотела бы посмотреть, — Энола скользнула взглядом по рядам одежды. — Мне нужно платье для... для важного события. — Конечно, мадемуазель. Прошу вас, присаживайтесь. Я позову мадам Люси. Пока девушка ходила за хозяйкой, Энола успела заметить многое. Дверь в подсобку приоткрыта — там темно, но угадываются очертания швейных машинок. Лестница на второй этаж — узкая, крутая, явно ведущая в жилые помещения. На полу — нитки, обрывки кружев, следы гипса — странно для ателье. Мадам Люси появилась бесшумно — высокая, статная, в тёмно-синем платье с безупречным кружевным воротником. Улыбнулась — ровно настолько, чтобы не показаться невежливой. — Чем могу помочь, юная леди? Ищете что-то особенное? — Я... — Энола заставила себя выглядеть растерянной. — Я только приехала в Лондон. Ищу работу. Мне сказали, что в вашем ателье требуются швеи? Улыбка мадам Люси стала чуть шире, но глаза остались холодными. — Требуются. Вы работали раньше? — Дома, немного. Для себя. Но я быстро учусь. — Похвально. — Мадам Люси оглядела её с головы до ног. — Оставьте ваш адрес. Если будет подходящая вакансия, мы сообщим. — Я остановилась у тёти, — Энола назвала адрес миссис Брайтон. — Но я могу заходить каждый день, чтобы узнать... — Мы сообщим, — повторила мадам Люси тоном, не терпящим возражений. Энола поняла: её выпроваживают. И это было подозрительнее всего. Выйдя на улицу, она перевела дух и завернула за угол, где её не могли видеть из окон ателье. Руки слегка дрожали — не от страха, от возбуждения. Здесь что-то было. Она нутром чуяла. Следующие три дня Энола практически не спала. Сидела допоздна при свете керосиновой лампы, разложив на столе карту Лондона, записи, вырезки из газет, наброски лиц. Трубка, вишнёвая, с серебряным ободком, лежала под рукой — и Энола прикуривала одну за другой, не замечая времени. Она связала имена: Мэйбл Брайтон, Элиза Стоун, Джейн Мур, Мэри Уилсон. Все работали в ателье, все исчезли. Ни одна не оставила следов — никаких билетов на поезд, никаких записей в гостиницах, никаких писем домой после исчезновения. Энола проверила брачные регистры — ни одна из девушек не выходила замуж в Лондоне за последние полгода. Больничные записи — никто не поступал. Морги — тоже пусто. Как можно исчезнуть бесследно в городе, где каждый шаг фиксируется тысячами глаз? На четвёртую ночь она почти отчаялась. Сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела, как сизый дым от трубки вьётся к потолку. За окном шумел дождь, в камине потрескивал огонь, и Энола вдруг почувствовала себя бесконечно маленькой и одинокой посреди этого огромного города, полного тайн. И тогда она вспомнила. Лестница. На втором этаже ателье. И следы гипса на полу. Гипс там, где шьют платья? Не бывает. Она вскочила, едва не опрокинув пепельницу. Гипс — это скульптуры. Или... или медицинские слепки. Или ещё что-то, связанное с фигурами. Манекены — да, манекены швеи используют. Но гипсовые манекены не рассыпаются, их не режут прямо в мастерской. А если там не манекены? Ранним утром, едва рассвело, Энола уже была на ногах. Надела самое простое платье, накинула тёмный плащ с капюшоном и отправилась к ателье. Не со стороны главного входа — со двора, где располагался чёрный ход и мусорные баки. Двор оказался грязным, заваленным ящиками и тюками. Энола притаилась за грудой досок и стала ждать. Ждать пришлось недолго. Около восьми утра чёрная дверь отворилась, и на пороге показался один из «сыновей» мадам Люси — тот, что помоложе, с рыжеватыми бакенбардами и бегающими глазками. Он вынес большой мешок, явно тяжёлый, и бросил его в тележку, стоящую у стены. Энола затаила дыхание. Когда мужчина скрылся внутри, она выскользнула из укрытия и подбежала к тележке. Мешок был завязан верёвкой, но развязать узел — дело пары секунд. Внутри лежали обрывки ткани, старые ленты, сломанные катушки... и женская блуза. Дорогая, кружевная, с вышивкой. Такие не выбрасывают. Энола сунула блузу обратно и завязала мешок. Сердце колотилось где-то в горле. К вечеру того же дня она знала достаточно, чтобы идти к Шерлоку. Знала, но не пошла. Гордость? Глупость? Желание доказать, что она справится сама? Наверное, всё вместе. Она продолжала слежку. Спала урывками, питалась бутербродами из ближайшей лавки, курила так много, что начала кашлять. Но картина складывалась. Ателье было прикрытием. На самом деле мадам Люси и её «сыновья» занимались чем-то совсем иным — они вербовали девушек, а потом... Энола ещё не знала, что потом. Но знала, куда они исчезали. В подвал. Она видела, как поздно вечером, когда ателье уже закрывалось, мужчины выносили оттуда ящики. Небольшие, аккуратные, явно тяжёлые. Грузили на телегу и увозили в сторону доков. Энола попыталась проследить за телегой, но в лабиринте узких улочек Ист-Энда потеряла её. Вернулась к ателье под утро, продрогшая до костей и злая на себя. Трубка в тот день не помогала. Табак — лучший виргинский, который она купила в той самой лавке — казался безвкусной соломой. Мысли путались, глаза слипались, и Энола впервые за долгое время позволила себе минутную слабость: закрыла глаза и представила, как было бы хорошо, если бы кто-то другой сейчас распутывал этот клубок. Но другие не умели. Или не хотели. Или считали исчезновение нескольких швей недостойным внимания. Она откроет правду. Она докажет. Она найдёт этих девушек, живых или мёртвых. И тогда, возможно, наконец поймёт, зачем ей это нужно — рисковать собой ради незнакомок, которые даже не узнают её имени.

Энола

Я заметила, что в последние дни трубка почти не выходит у меня из рук. Раньше я позволяла себе курить только дома, вечером, когда можно расслабиться и никто не видит. Теперь же ловлю себя на том, что тянусь к ней в любой свободный миг, словно без дыма мысли отказываются складываться в правильном порядке. Мама говорила: табак проясняет разум, если использовать его с умом. Но где та грань, за которой умное использование превращается в зависимость? Шерлок курит постоянно — и ничего, работает лучше любого детектива из Скотленд-Ярда. Но Шерлок — мужчина, ему можно. Мне, юной девушке, полагалось бы нюхать цветочную воду и пить чай с пирожными. А я сижу ночами с трубкой в зубах и пытаюсь понять, куда ведёт эта ниточка. Интересно, что бы сказал Тьюксберри, увидев меня сейчас? Рассмеялся бы? Ужаснулся? Предложил бы помощь? Я всё чаще думаю о нём в эти бесконечные ночи. О его глазах, о том, как он смотрит на меня — не как на младшую сестру или забавную чудачку, а как на равную. Как на женщину. Но об этом думать сейчас нельзя. Сейчас есть дело. И трубка, которая помогает думать. Хотя иногда мне кажется, что без табака я бы уже сошла с ума от этого города и его тайн.