Часть 1. Глава 4.

Энола

Тот день начинался обычно — с дождя, который к полудню сменился робким солнцем, и с очередного тупика в расследовании. Я сидела на скамейке в Гайд-парке, у самого Серпантина, и в сотый раз прокручивала в голове разрозненные факты, которые никак не желали складываться в стройную картину. Ателье мадам Люси, исчезнувшие девушки, ящики, увозимые в сторону доков, — всё это кружилось в голове, как листья в осеннем вихре, не желая оседать на свои места. Папироса давно догорела, оставив лишь горький привкус на губах и тонкий столбик пепла у ног. Я машинально потянулась за новой, но коробка оказалась пуста. Раздражённо смяла её и отбросила в сторону. — Выглядит так, словно собираешься кого-то убить, — раздалось за спиной. Я обернулась и увидела Тьюксберри. Он стоял в нескольких шагах, держа в руках букет сирени — той самой, о которой писал в письме, приглашая на прогулку. С тех пор прошло уже несколько дней, а я так и не ответила. Просто забыла среди этих бесконечных записей, слежек и ночных бдений. — Прости, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. — Я совсем потеряла счёт времени. — Я заметил. — Он улыбнулся той мягкой, чуть насмешливой улыбкой, от которой у меня внутри всегда что-то странно ёкало. — Решил, что если судьба не благоволит нашей встрече в парке, я возьму её в свои руки. Пройдёмся? Я кивнула, принимая его руку и поднимаясь со скамейки. Мы пошли вдоль озера, и я, сама того не замечая, снова начала говорить о деле. О мадам Люси, о странных совпадениях, о ящиках и исчезнувших девушках. Слова лились потоком, захлёстывая и меня, и его, и весь этот прекрасный день, который я портила собственной одержимостью. Тьюксберри слушал молча, не перебивая. Только когда я на мгновение остановилась, чтобы перевести дух, он мягко коснулся моей руки. — Энола. — В его голосе не было упрёка, только бесконечное терпение. — Ты не спала несколько ночей, да? — Я спала, — отрезала я, но тут же поняла, что это неправда. Спала ли я? Урывками, по часу-два, с трубкой в зубах и блокнотом в руках. — Позволь сегодня мне стать твоим детективом, — предложил он, останавливаясь и заглядывая мне в глаза. — Моя задача на ближайшие несколько часов — заставить тебя забыть об этом деле. Согласна? Я хотела возразить, сказать, что дело не терпит отлагательств, что каждая минута может стоить жизни очередной девушке... Но вдруг поняла, как устала. Как безумно, до ломоты в костях, до звона в ушах я устала. — Согласна, — выдохнула я. Тьюксберри улыбнулся и, сделав неуловимое движение рукой, словно фокусник, извлёк откуда-то из-за спины небольшой букет. Не сирень, которую я уже видела, а нежные кремовые розы в обрамлении гипсофилы и веточек эвкалипта. Идеальное сочетание. — Откуда?.. — изумилась я, принимая цветы. — Магия, — серьёзно ответил он. — Или, если угодно, запасной букет, который я предусмотрительно оставил у знакомого цветочника за углом. На случай, если сирень не понравится. — Сирень я тоже люблю, — тихо сказала я, вдыхая тонкий аромат роз. Впервые за много дней я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Мы вышли из парка и направились в сторону Мейфэра. Тьюксберри привёл меня в небольшой салон на одной из тихих улиц — с кружевными скатертями, фарфоровыми чашками и запахом свежей выпечки, от которого у меня свело живот. Я вдруг осознала, что не ела нормально уже... а когда я ела в последний раз? — Завтракать, — объявил виконт, усаживая меня за столик у окна. — Обедать. Ужинать. Всё сразу. И никаких разговоров о преступлениях, договорились? Я кивнула, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Это было странное ощущение — забыть о деле, оставить его где-то там, за стенами этого уютного салона, и просто сидеть напротив человека, чьи глаза сейчас казались мне самым прекрасным зрелищем в мире. Мы болтали о пустяках. О его заседаниях в палате лордов (безнадёжно скучно, по его словам), о моей матери (последняя открытка пришла из Неаполя, с изображением Везувия и загадочной припиской «вулканы — они как люди, никогда не знаешь, когда проснутся»), о книге, которую он недавно прочёл, и о спектакле, который я пропустила из-за своего расследования. Я пила горячий шоколад из тонкой чашки, ела круассаны, которые таяли во рту, и чувствовала, как жизнь возвращается в моё измученное тело. Тьюксберри рассказывал что-то забавное о своём детстве в поместье, о том, как пытался дрессировать гусей и чем это закончилось, и я смеялась — искренне, легко, как не смеялась уже очень давно. Солнце за окном поднялось выше, заливая салон тёплым золотистым светом. Я поймала себя на том, что смотрю на его руки — длинные пальцы, изящно обхватывающие чашку, и думаю о том, каково это — прикоснуться к ним. Мысль была совершенно неуместной, неожиданной и отчего-то заставила мои щёки вспыхнуть. — Тебе не жарко? — участливо спросил Тьюксберри. — Нет, всё хорошо, — поспешно ответила я, отводя взгляд. Когда мы вышли на улицу, солнце стояло уже высоко, и воздух прогрелся до приятной теплоты. Мы медленно брели по тротуару, не касаясь друг друга, но между нами витало что-то неуловимое — напряжение, которое с каждой минутой становилось всё ощутимее. — Энола, — вдруг сказал Тьюксберри, останавливаясь. — Я... могу я проводить тебя? В его глазах было что-то новое. Что-то, отчего моё сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное. — Да, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло. — Да, конечно. Мы молча дошли до моей квартиры. В подъезде было прохладно и сумрачно после яркого солнца, и когда я обернулась, чтобы попрощаться, Тьюксберри стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. — Спасибо за сегодня, — тихо сказала я. — За этот день. Я... мне давно не было так хорошо. — Мне тоже, — ответил он, и его взгляд опустился на мои губы. Я не знаю, кто сделал первый шаг. Может быть, мы оба. Просто вдруг его руки оказались на моей талии, а мои пальцы сжимали лацканы его пальто, и наши губы встретились в поцелуе — неуверенном, робком, но таком правильном, словно так и должно было быть с самого начала. Я плохо помню, как мы поднялись по лестнице. Как я открывала дверь, как мы вошли в мою маленькую гостиную, залитую яркими лучами послеполуденного солнца. Помню только, что целовать его было всё равно что пить после долгой жажды — невозможно оторваться, невозможно насытиться. — Энола, — выдохнул он между поцелуями. — Если ты хочешь остановиться, скажи сейчас. Потом я не смогу. — Не хочу, — ответила я, и это было чистой правдой. Я хотела его. Хотела так, как никогда ничего не хотела в своей жизни. Это желание не имело ничего общего с холодными расчётами матери или моими собственными рассуждениями о независимости. Оно было первобытным, инстинктивным, идущим из самой глубины моего существа. Его губы скользили по моей шее, пальцы расстёгивали бесчисленные крючки и пуговицы моего платья. Я чувствовала, как горит моя кожа под каждым прикосновением, и это было странно и прекрасно одновременно. Когда платье упало к моим ногам, оставив меня в одной сорочке и чулках, я на мгновение смутилась — но Тьюксберри посмотрел на меня с такой нежностью, что смущение отступило. — Ты прекрасна, — прошептал он, проводя пальцем по моей ключице. — Самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. Я потянулась к нему, помогая избавиться от сюртука, жилета, сорочки. Когда наши тела наконец соприкоснулись — кожа к коже — я вздрогнула от ощущения, пронзившего меня с головы до пят. Это было похоже на электрический разряд, на вспышку молнии, на что-то невероятно мощное и пугающее. Мы переместились в спальню, и солнечные лучи падали на кровать, делая этот момент ещё более нереальным, почти сюрреалистичным. Тьюксберри уложил меня на спину, нависая сверху, и я вдруг осознала, что совершенно не знаю, что делать дальше. Мама учила меня многому. Боевым искусствам, шахматам, криптографии, ботанике, химии. Но она никогда не говорила об этом. Ни разу. Я знала о различиях в анатомии мужчины и женщины лишь в самом общем виде, но понятия не имела, как именно всё происходит. — Я... — начала я, но Тьюксберри прижал палец к моим губам. — Я знаю, — мягко сказал он. — Доверься мне. Я не сделаю тебе больно, если смогу этого избежать. Я кивнула, чувствуя, как доверие к этому человеку перевешивает любой страх. Его поцелуи стали глубже, руки — смелее. Он исследовал моё тело с благоговением первооткрывателя, касаясь мест, к которым никто и никогда не прикасался. Я вздрагивала и выдыхала его имя, чувствуя, как внутри нарастает странное, пульсирующее тепло. — Ты такая тесная, — прошептал он, когда его пальцы скользнули между моих ног. — Такая горячая. Я не знала, что на это ответить, и просто поцеловала его, вкладывая в поцелуй всю ту бурю чувств, что бушевала внутри. Когда он навис надо мной, я почувствовала его у самого входа — твёрдого, горячего, пульсирующего. На мгновение страх всё же кольнул меня — это было нечто неизведанное, большое, пугающее. Но Тьюксберри поймал мой взгляд и замер. — Если хочешь, мы остановимся, — сказал он, и в его голосе слышалось усилие. — Я не хочу, чтобы ты боялась. — Я не боюсь, — ответила я, и это было почти правдой. — Я просто... я не знаю, что делать. — Ничего не делай. Просто чувствуй. Он вошёл медленно, бесконечно медленно, давая мне время привыкнуть к ощущению наполненности, растяжения, давления изнутри. Было больно — острая вспышка, заставившая меня вцепиться в его плечи и закусить губу. Но Тьюксберри замер, давая мне время, целуя мои веки, щёки, губы, шепча что-то нежное и бессмысленное. Боль утихла, сменившись странным, тягучим ощущением, которое я не могла определить. Тогда он начал двигаться — сначала едва заметно, потом смелее, глубже. И вместе с этими движениями во мне начало просыпаться что-то новое. Что-то, чего я никогда не чувствовала. Я не знала, что так бывает. Что тело может откликаться на каждое движение, каждое касание, каждый вздох. Что внутри может нарастать волна, поднимаясь всё выше, захлёстывая с головой, лишая способности думать. Я выкрикивала его имя, впивалась ногтями в его спину, выгибалась навстречу, не в силах контролировать собственные реакции. — Смотри на меня, — попросил он, и я открыла глаза, встречая его взгляд. В этот момент волна накрыла меня полностью. Мир взорвался миллионами искр, тело содрогнулось в конвульсиях, и я закричала — не от боли, от совершенно нового, невероятного ощущения, разрывающего меня изнутри. Я чувствовала, как он содрогается во мне, как выдыхает моё имя, как его тело обмякает сверху. Мы лежали, тяжело дыша, переплетённые, словно два дерева, проросшие друг в друга. Солнце по-прежнему заливало комнату, и где-то внизу шумел Лондон, но для меня существовал только он — мужчина, только что подаривший мне целый новый мир. — Ты как? — спросил он, наконец, приподнимаясь на локте и заглядывая мне в лицо. — Я... — Я попыталась собрать мысли воедино, но они рассыпались, как песок. — Я не знала, что так бывает. Тьюксберри улыбнулся той самой мягкой улыбкой и поцеловал меня в лоб. — Это только начало, — сказал он. И в этот момент я поняла, что между нами возникло нечто большее, чем просто влечение. Большее, чем дружба. Большее, чем любовь, которую я могла себе представить. Незримая, но нерушимая связь, которая будет с нами всегда. Я прижалась к нему, слушая, как бьётся его сердце в унисон с моим, и впервые за много дней не думала о деле. Не думала о мадам Люси, об исчезнувших девушках, о ящиках в доках. Я думала только о нём — о человеке, который вошёл в мою жизнь и перевернул её с ног на голову. И, кажется, я начинала понимать, что это навсегда. И этот чёртов блистательный виконт со мной навсегда…