Часть 2. Глава 24.

Конец января выдался на удивление спокойным. Снег, выпавший накануне Рождества, так и лежал, не тая, укрывая сад пушистым одеялом, и даже лондонская копоть, долетавшая до их маленького убежища в семи милях от столицы, не могла испортить этой белоснежной сказки. За окнами было морозно и ясно, в каминах потрескивали дрова, а в доме пахло корицей и яблоками — миссис Хадсон, приезжавшая накануне, научила кухарку печь пироги по своему рецепту. Энола сидела в гостиной, пристроив ноги на пуфик, и смотрела, как за окном кружатся редкие снежинки. Живот уже округлился настолько, что даже самые свободные платья не могли скрыть её положения, и это было... странно. Привычно-странно. Она уже не вздрагивала, когда малыш толкался особенно сильно, не удивлялась, проснувшись посреди ночи от его активности, не искала в зеркале прежнюю себя. Прежняя Энола осталась где-то там, в прошлом, а новая — эта, с круглым животом и спокойной улыбкой — нравилась ей всё больше. — Скучаешь? — Тьюксберри вошёл в гостиную бесшумно, как всегда, опустился на подлокотник её кресла. — Думаю, — ответила она, беря его за руку. — О том, чем бы заняться. — Дела? — Все дела переделаны. Гектор выгулян, письма написаны, книги перечитаны. — Она вздохнула. — Я не привыкла к такому безделью. Тьюксберри усмехнулся, поцеловал её в висок. — Тогда я предлагаю заняться тем, что мы всё откладывали. — Чем именно? — Детской. — Он показал на потолок, где на втором этаже располагалась комната, которую они готовили для малыша. — Мы так и не закончили. Стены голые, мебель стоит, а уюта нет. Энола оживилась. Детская — это было то, что действительно требовало её участия. Не расследование, не погоня, а что-то совсем иное, но от этого не менее важное. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю... — Он сделал загадочное лицо. — Разрисовать стены. — Что? — Энола уставилась на него, не веря своим ушам. — Разрисовать, — повторил он. — Красками. Кистями. Своими руками. Я подумал, что купленные обои — это скучно. А вот если мы сами нарисуем то, что хотим видеть... это будет по-настоящему наше. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — Он достал из-за спины коробку, которую держал всё это время. Внутри оказались банки с краской — ярко-синей, нежно-зелёной, солнечно-жёлтой, и целый набор кистей разного размера. — Я всё подготовил. Ждал подходящего момента. Энола смотрела на краски, на его сияющее лицо и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он ждал. Он думал. Он хотел сделать этот день особенным. — Ты невозможен, — сказала она, поднимаясь с его помощью. — Совершенно невозможен. — Знаю. — Он улыбнулся. — Пойдём? Детская встретила их светом, лившимся из двух больших окон. Мебель уже стояла — кроватка с кружевным балдахином, комод, пеленальный столик, кресло-качалка у окна. Но стены, действительно, были пусты и скучны. — С чего начнём? — спросила Энола, оглядываясь. — С главного, — ответил Тьюксберри, доставая большой лист бумаги и уголь. — С плана. Они сели на пол — Энола осторожно, поддерживая живот, Тьюксберри рядом, и начали рисовать. Не стены сразу — сначала на бумаге, прикидывая, что и где будет. — Здесь, — говорил Тьюксберри, водя углём, — будет дерево. Большое, с дуплом. А в дупле — сова. — Зачем сова? — Чтобы учила малыша мудрости. — Он улыбнулся. — А здесь — цветы. Много цветов, чтобы было красиво. — А здесь... — Энола взяла уголь и дорисовала. — Здесь будет замок. С башнями и флагами. Для принцессы или рыцаря. — А здесь — река, — подхватил он. — И кораблики. Они рисовали, спорили, смеялись, переделывали. План рос, обрастал деталями, и скоро весь лист был покрыт рисунками — деревьями, цветами, замками, животными, птицами, облаками. — По-моему, мы хотим слишком много, — заметила Энола, глядя на результат. — На всех стенах не поместится. — Поместится, — уверенно сказал Тьюксберри. — Если постараться. И они принялись за стены. Это было удивительное занятие. Энола никогда не думала, что рисование может приносить такое удовольствие. Она макала кисть в синюю краску и выводила небо — высокое, яркое, с пушистыми облаками. Тьюксберри рисовал дерево — коричневый ствол, зелёную крону, и правда с дуплом, в котором потом появилась сова. — У тебя хорошо получается, — удивилась Энола, глядя на его работу. — Учился в детстве, — ответил он. — Мать нанимала учителей. Я думал, что это бесполезно, а вот пригодилось. — Для детской собственного ребёнка? — Для всего, что связано с тобой и с ним, — поправил он. Они работали, не замечая времени. Гектор заглядывал несколько раз, обнюхивал краски, чихал и уходил — видимо, запах ему не нравился. Солнце двигалось по небу, тени удлинялись, а они всё рисовали и рисовали. — А здесь будет наш портрет, — сказала Энола, когда основные рисунки были готовы. — Семейный. — Где? — Вот здесь, над кроваткой. Чтобы малыш засыпал и видел нас. Тьюксберри подошёл, обнял её сзади, положил подбородок на плечо. — Давай, — согласился он. — Только сначала напишем, какими мы будем. — В смысле? — Ну... — Он взял кисть и вывел на стене: «Первый зубик. Первое слово. Первый шаг. Первый день рождения». — Ты хочешь... записывать всё? — Хочу. — Он повернулся к ней. — Хочу, чтобы этот ребёнок знал: каждый его шаг — это праздник. Каждое достижение — это радость. И чтобы мы помнили. Всегда. Энола смотрела на него, на эти слова, выведенные на стене, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Гормоны — но не только. Это была благодарность. За то, что он есть. За то, что он такой. — Добавь ещё, — сказала она. — «Первая улыбка. Первый смех. Первое "люблю"». Он добавил. Потом они рисовали портрет. Не профессионально, конечно — просто две фигуры, держащиеся за руки, а между ними маленькая фигурка. И надпись внизу: «Мама, папа и мы». — Ты уверена, что «мы»? — спросил Тьюксберри. — Может, он один будет? — А вдруг двойня? — усмехнулась Энола. — Вдруг там двое? — Не пугай меня. — Он прижал руку к сердцу. — Я и с одним-то не знаю, как справлюсь. — Справишься. — Она поцеловала его в щёку. — Ты со всем справляешься. К вечеру стены были почти готовы. Они стояли посреди комнаты, держась за руки, и рассматривали результат. Дерево с совой, цветы и замок, река с корабликами, небо с облаками, семейный портрет и список важных событий, которые ещё только предстояло пережить. — Красиво, — сказала Энола тихо. — Очень, — согласился Тьюксберри. — Ты устал? — Нет. А ты? — Я счастлива, — ответила она просто. Он обнял её, прижал к себе, и они стояли так посреди детской, глядя на стены, которые сами раскрасили любовью и надеждой. — Тьюксберри, — позвала она. — М? — Как ты думаешь, он будет счастлив? Наш ребёнок? — Будет, — ответил он уверенно. — Как можно не быть счастливым, когда у него такие родители? — А если мы ошибаемся? Если сделаем что-то не так? — Значит, будем учиться на ошибках. Вместе. — Он поцеловал её в макушку. — Мы справимся, Энола. Мы всё сможем. Она хотела ответить, но вдруг замерла. Малыш внутри зашевелился — сильно, отчётливо, будто тоже хотел участвовать в разговоре. — Он согласен, — прошептала Энола, кладя руку на живот. — Он говорит, что мы справимся. — Конечно, говорит. — Тьюксберри положил руку поверх её. — Он же наш. В дверях заскулил Гектор — проголодался и требовал ужина. Они рассмеялись и пошли вниз, оставив детскую дожидаться своего маленького хозяина. Ночью Энола долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, и думала о том дне, который они провели вместе. О рисунках на стенах, о словах, о планах на будущее. И о том, как же хорошо, что он есть. Что они есть. — Не спишь? — Голос Тьюксберри из темноты. — Нет. — Я тоже. — Он повернулся к ней, обнял. — Думаю о том, какой у нас будет жизнь. — И какой? — Долгой. Счастливой. Полной детей, собак и рисунков на стенах. — Он усмехнулся. — И, возможно, пары расследований, если тебе станет скучно. — Обязательно, — согласилась она. — Но не сразу. — Не сразу. — Он поцеловал её в лоб. — Сначала — ребёнок. Потом — всё остальное. Они замолчали. За окнами кружил снег, в доме было тепло и тихо, и Энола чувствовала, как внутри растёт спокойствие. То самое, которого ей так не хватало раньше. — Спокойной ночи, — прошептала она. — Спокойной ночи, любовь моя. И они уснули — вместе, обнявшись, в доме, который стал настоящим только благодаря их любви.

Энола

Утром я первым делом пошла в детскую. Просто посмотреть. Просто убедиться, что вчерашний день мне не приснился. Рисунки были на месте. Дерево с совой, цветы и замок, река с корабликами, семейный портрет и список будущих побед. Всё, что мы создали вместе. Я села в кресло-качалку у окна, положила руки на живот и долго смотрела на эти стены. Малыш внутри шевелился, тоже, кажется, рассматривал. — Это твоя комната, — сказала я ему. — Мы сделали её для тебя. С любовью. Толчок в ответ. — Ты будешь здесь расти, учиться, играть. А мы будем рядом. Всегда. За окном вставало солнце, золотя снег в саду. А я сидела в детской и чувствовала, как будущее, такое близкое и такое прекрасное, входит в мою жизнь. Мы нарисовали его на стенах. Теперь осталось прожить.