Часть 3. Глава 40.

Энола

Мы поднялись и распахнули дверь в спальню. Лунный свет не был заметен за тёплыми вспышками от свечей и ламп. Я присела на край кровати, а Тьюксберри прижал бутылку к рёбрам, аккуратно сжав пальцами краюшек пружины. — Разучился? — я усмехнулась, перебросив ногу за ногу, и вдруг осознала, что никогда не видела как он открывал шампанское или даже простое вино. Смотря на то, как бледнели его пальцы, сжимающие горлышко бутылки, я ощутила внезапно прилившее желание. Так долго у нас не было времени, когда всё можно было посвятить только нам. — Сама небось и не умеешь — Тьюксберри оглянулся на меня и улыбнулся. Он открыл шампанское — пробка вылетела с громким хлопком, и мы оба рассмеялись, как нашкодившие подростки. Разлил по бокалам, подал один мне. — За нас, — сказал он. — За то, что мы справились. — За нас, — кивнула я. — За то, что мы вместе. Мы выпили. Шампанское было лёгким, чуть сладковатым, и от него сразу закружилась голова — я почти не пила в последний год, а то и больше, боясь навредить детям через молоко. Но теперь, когда они уже ели прикорм, можно было позволить себе немного. Я подошла к окну, открыла его, впуская морозный воздух. Зима в этом году выдалась снежной, и за окнами искрились сугробы в свете луны. Такая красота, пусть и плохо видная из-за яркого света в комнате. Я придвинула к себе маленькую, искусно вырезанную табакерку из красного дерева с золотистым замочком. Я и сама не знала, сколько она пылилась тут. Достала сигарету, прижгла и затянулась. Во рту ощутилась знакомая горечь, горло наполнилось дымом. Но сейчас это было не средством для здравого мышления. Я сделала ещё один глоток игристого. — Ты красивая, — сказал Тьюксберри, мечтательно глядя на меня. — С папиросой, с бокалом, в тёплом свете. — Ты говоришь это каждый день, — улыбнулась я. — Потому что это правда каждый день. Я затянулась ещё раз, выпустила дым в открытое окно. Холод щипал лицо, но внутри разгоралось тепло — от шампанского, от его взгляда, от предвкушения. В ногах ощутилось покалывание. — Знаешь, — сказала я тихо, страстью, которая разгоралась новым огнём, — я соскучилась. — По чему? — По нам. По тому, чтобы быть просто с тобой. Не мамой и папой, не хозяевами дома, не взрослыми людьми с кучей обязанностей. А просто... нами. — Я тоже, — ответил он, подходя ближе. — Очень соскучился. Он взял у меня сигарету, затушил её, положил на подоконник. Забрал бокал, поставил рядом. И взял моё лицо в ладони. — Я люблю тебя, Энола, — прошептал он. — Больше жизни. — Я тоже тебя люблю, — ответила я, закрыв глаза и едва слышно выдохнув. — Хочу… Он примкнул к моим губам, глубоко и страстно. Так, как не было ни разу за это время. Я прижалась к нему сильнее, проскользнув языком. Он кусал мои губы, касался их самым кончиком языка, словно извиняясь, и мы снова углублялись. Сквозь эту череду я сдерживала гортанные стоны, рвущиеся наружу. Я чувствовала, как его руки нежно, и одновременно желая, касались моих плеч, спускаясь к талии, бёдрам. Тьюксберри сомкнул их на моей пояснице. А я легонько вцепилась в его предплечья, прижавшись как можно ближе. Оставался только он, только его руки, поглаживающие меня по ягодицам, только его губы, искусанные мною почти до крови. Тьюксберри подхватил меня на руки, а я сразу обхватила его торс ногами. Мы не отпускали друг друга ни на мгновение. Наши потресканные губы разъединились как только он посадил меня на подоконник, но взгляды не терялись. — Ты дрожишь, — заметил он, снимая колье с моей шеи. — Не от холода… — я прижалась виском к его ключице, закрыла глаза. Даже мой голос дрожал от желания. — Прошу! — А как же дети? — он иронично улыбнулся и медленно начал раздевать меня, словно нарочно заставляя изнывать. — Они спят. Платье упало на пол бесформенным пятном шёлка. За ним — нижние юбки, корсет, чулки. Я сидела перед ним обнажённая, освещённая тёплыми свечами, и не чувствовала стыда — только желание и любовь. Всё внутри содрогалось от возбуждения. Я прижала к себе поднятые ноги, согнув их в колени, сомкнув ещё сильнее. — Какая же ты красивая, — выдохнул он, проводя пальцами по моей груди, по плоскому животу, по бёдрам.Силуэт стал тоньше, словно взрослее, но бёдра и грудь округлились сильнее. — Ещё красивее, чем до детей. Ещё желаннее. — Ты тоже, — ответила я, стягивая с него рубашку. Его тело немного изменилось за этот год — стало взрослее, не таким, каким я видела его раньше, но для меня он оставался самым прекрасным мужчиной на свете. Я касалась его ключиц, его плеч, его спины, и каждое прикосновение отзывалось дрожью во всём теле. Он прижался ко мне вплотную, снова коснулся моих губ. Я расслабила ноги, опустив их. Между нами будто не оставалось пространства, Тьюксберри прижал меня ещё ближе за прогнутую поясницу. Я чувствовала, как в мой живот упирается его член, возбужденный и готовый. Я откинулась к стеклу, раздвинув ноги в стороны. Тело горело от шампанского и желания. Он примкнул губами к моей шее, прикусив кожу, и медленно, словно впервые, но уверенно, вошёл в меня. Я гортанно ахнула, сжавшись всем телом, ощущая дрожь во всём теле. — Чёрт! Он подхватил меня на руки, отнёс на кровать, опустил на простыни, пахнущие лавандой и нами. Лёг сверху, нависая, глядя в глаза. — Я хочу тебя, — сказал он. — Так сильно, что кружится голова. — Я твоя, — ответила я. — Всегда была твоей. Всегда буду. Он поцеловал меня — долго, глубоко, так, что мир исчез. Его руки скользили по моему телу, изучая заново каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку. Я выгибалась навстречу, чувствуя, как внутри разгорается пожар. — Ты готова? — спросил он хрипло. — Да, — выдохнула я. — Пожалуйста. Он вошёл в меня медленно, плавно, давая время привыкнуть, вспомнить это чувство полноты, единения, любви. Я ахнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как по телу разливается жар. — Ты такая... — прошептал он, замирая на мгновение. — Такая тёплая. Такая родная. — Двигайся, — попросила я. — Пожалуйста. И он начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, но с каждым толчком всё быстрее, всё глубже, всё отчаяннее. Я отвечала ему, приподнимаясь навстречу, обхватив его ногами, впиваясь ногтями в спину. — Энола, — стонал он. — Энола, любовь моя... — Я здесь, — отвечала я. — Я с тобой. Мы двигались в одном ритме, в одном дыхании, и это было не просто физическое единение — это было возвращение домой. После года бесконечной заботы о детях, после бессонных ночей, после тысяч маленьких жертв — мы снова были вместе. Только мы. — Я сейчас... — выдохнула я, чувствуя, как внутри закручивается тугая пружина. — Со мной, — прошептал он. — Вместе. И мы кончили одновременно — я закричала, впиваясь в его плечи, он застонал, уткнувшись лицом в мою шею, и мир взорвался миллионом искр, рассыпался и собрался заново, уже другим, новым, нашим. Мы лежали, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетённые, счастливые. Луна всё так же лила свой холодный свет на наши разгорячённые тела. — Я люблю тебя, — прошептал он, целуя моё плечо. — Я знаю, — ответила я. — Я тоже тебя люблю. И всё повторялось. Раз за разом, но с большей страстью, пусть и осторожно, осознавая, кто рядом. Рядом были два дорогих им человека, копирующие каждое действие родителей. И этих прелестных человечков мы любили, боялись их обделить этой же любовью, но мы поняли, что не разлюбили и друг друга — в чём и была сила истинной любви. Только незадолго до того, как часы внизу пробили три, мы разорвались, тяжело переводя дыхание. Но заснули в объятиятих, сцепившись, как два вросших в одно дерева. Любимых и любящих дерева.