Глава 26. Скорбь

«Все чувства возвращаются, если их не похоронили окончательно.»

— Джейн Остин

***

Губа опухла, в углу носа скопилась засохшая кровь. Фингал расползся по скуле до самого глаза. Рон шипел, когда она касалась ватой трещины на верхней губе. На зубах еще оставался красноватый след — удар был такой, что зубы прикусили внутреннюю сторону щеки. — Ничего такого, — в очередной раз отмахнулся от ее расспросов. От него пахло огневиски — сильно, душно, терпко. Гермионе казалось, она сама пьянеет от одного его горячего дыхания на своем лице. — «Ничего такого» дракой не заканчивается, — ответила она, растирая мазь по темно-лиловому синяку. Рон дернулся и втянул воздух сквозь зубы. — Какая разница, а? — резко бросил он, увеличивая расстояние. — Фред как обычно… Не знаю, что на него нашло. Наговорил всякой чуши, а потом бросился. Как бешеный. — Фред? Просто так? — с сомнением переспросила Гермиона, убирая мазь обратно в аптечку. — А ты думаешь, он не мог? — тут же взбесился Рон. — Тебе-то что? — Я просто пытаюсь понять… — Нечего тут понимать! Рон вскочил с места так резко, что его тут же повело в сторону, но он устоял, схватившись за изголовье кровати. Гермиона поджала губы, удерживая себя от дальнейших расспросов. Сейчас это бессмысленно — он пьян, зол и совершенно точно ничего ей не расскажет. Утром они вернутся к этому разговору. Он проспится, остынет, и тогда… Они больше не обсуждали эту тему. Гермиона вынырнула из Омута и первым делом жадно втянула воздух, словно это могло выветрить из ее воспоминаний удушающее алкогольное дыхание. Тогда она решила, что во всем виноват алкоголь. Братская стычка, привычные подколы Фреда и задетое эго Рона. Ничего серьезного или выходящего за рамки их внутрисемейных отношений. Но когда Фред вернулся вчера с разбитым лицом и сбитыми костяшками, он не выглядел так, будто провел вечер, подтрунивая над братом. Некоторые вещи оставались неизменными — Гермиона уже успела это понять. Свадьба Гарри и Джинни. Перевод целителя из Мунго в Аврорат. Рон и Лаванда — сколько ни меняй обстоятельства, они все равно каким-то образом оказывались вместе. Она никогда не верила в судьбу. Но чем больше времени проводила здесь, тем труднее становилось отрицать очевидное. Будто некоторые события существовали сами по себе — вне решений, случайностей и чужой воли. Если Вселенная действительно состояла из бесчисленных переплетающихся миров, сколько из них неизменно сходились в одних и тех же точках? Или само время берегло собственную причинность, позволяя менять лишь путь, но не конечные ориентиры? Малькольм Кейн называл такие точки аттракторами — якорями, разбросанными по течению времени. Событиями, к которым снова и снова стекались любые принятые решения. Значило ли это, что Фред и Рон неизбежно поссорились бы на мальчишнике, каким бы ни был путь к этой ссоре? Что каждый ужин в Ракушке рано или поздно закончился бы ее слезами на крыльце? Что стена в Хогвартсе всякий раз находила бы именно Фреда — менялись бы лишь секунды до удара и люди, оказавшиеся рядом? И если так… существовал ли вообще способ спасти его? Гермиона не стала помещать воспоминание в стеклянный флакон. Вместо этого осторожно извлекла его из омута и развеяла в воздухе. Омут отплыл в угол комнаты, рядом со шкафом. Движимая импульсом, она открыла створки и выдвинула два ящика с воспоминаниями — десятки крошечных флаконов с золотистым свечением. Один хранил ее прошлое, другое — настоящие. И оба содержали в себе одну-единственную повторяющуюся букву. Фред еще спал, когда она покидала его спальню, но теперь из ванной доносился приглушенный шум воды. Гермиона вернулась на кухню в надежде занять руки хотя бы завтраком. Пока Фред спал, она еще могла себя убедить, что ничего не изменилось, но сейчас каждый шорох со стороны коридора заставлял желудок проваливаться в пустоту. За окном лениво моросил дождь. По стеклу медленно стекали тонкие струйки воды, а кухня наполнялась запахом кофе. Гермиона сняла со сковороды поджаренный хлеб и разбила туда три яйца. Шипение масла перебивало шум воды, и она решила больше не вслушиваться. Именно поэтому, когда сзади раздался хрипловатый от сна голос, она едва не выронила лопатку. — Доброе утро. — Доброе. В его голосе не было ни намека на вчерашнюю ночь. Он говорил так же, как и всегда — спокойно, чуть сонно, с той ленивой улыбкой, которая слышалась даже спиной. Гермиона не обернулась, будто одно это движение могло выдать ее с потрохами. Кожа на запястье еще горела, и вместе с ней все лицо и кончики ушей. Это было глупо. В конце концов, она уже давно не школьница, чтобы так… Движение сзади отозвалось волной мурашек. Теплые пальцы легли на талию, сдвигая ее чуть в сторону, и вторая рука Фреда оказалась у нее над головой. Он уже открыл верхний шкафчик и потянулся за кружкой. Гермиона сделала полшага в сторону. Уставилась в сковороду так, будто от одного ее взгляда яичница могла поджариться быстрее. Но руку он убрал не сразу. Она просто соскользнула сама собой, когда он вернулся к столу, попутно наливая кофе. И когда она стала такой трусихой? Гермиона наконец рискнула обернуться. Волосы у него еще были влажными после душа, рыжие пряди беспорядочно падали на лоб. Под левым глазом бледнел синяк, а разбитая губа стала затягиваться. Если бы не мазь, он выглядел бы намного хуже. Фред поймал ее взгляд и вопросительно приподнял бровь. — Что? Она молча указала лопаткой на его лицо. — Красиво? — Скорее… очень красноречиво. — Старался, — он сдавленно рассмеялся, опускаясь на стул. Она выключила плиту и поставила перед ним тарелку. Фред не торопясь поставил кружку на стол, достал нож и потянулся к тостам. Ложка тихо звякнула о край кружки. Он ел медленно, иногда морщась, когда приходилось сильнее открывать рот из-за разбитой губы. Гермиона поймала себя на том, что снова рассматривает синяк. Потом сбитые костяшки. Потом опять губу. Фред почувствовал взгляд сразу. Поднял голову. Не отвел глаза. Смотрел так спокойно, словно действительно ждал, что она вот-вот решится. Задаст тот самый вопрос, который не давал ей сомкнуть глаз до самого утра. Что это значило? Какие еще последствия? Это было всерьез? Какой из этих вопросов вообще «тот самый»? Она опустила взгляд в тарелку. Тишина снова легла между ними. Гермиона сжала вилку чуть сильнее. Сейчас. Надо спросить сейчас. — Фред… — Мм? Она открыла рот. Слова уже были готовы сорваться. Но именно в этот момент входная дверь с грохотом ударилась о стену. — К черту магазин сегодня, — простонал знакомый голос. — Если я услышу еще одно «доброе утро», то… — Доброе утро, Джорджи, — с издевкой протянул Фред, откидываясь на спинку стула. Джордж появился на кухне, придерживаясь рукой за дверной косяк так, будто мир продолжал слегка качаться. Волосы торчали в разные стороны. Рубашка была застегнута неправильно. Под глазами залегли темные круги. Тонкая, натянутая до предела нить между ними лопнула с таким облегчением, что Гермиона физически ощутила, как у нее выпрямляются плечи. И сразу же — стыд за это облегчение. Потому что страшнее всего было не даже то, что Фред вчера говорил всерьез. И не то, что все могло оказаться пьяной бессмыслицей, от которой сегодня не останется и следа. Страшнее было то, что ей пришлось бы выбрать, чего она боялась больше. — Еще одно слово, и я добавлю к твоим синякам еще парочку. Фред только довольно хмыкнул. — И как жена позволила тебе разгуливать по улице в таком виде? — Анджелина ночевала у родителей после девичника, — сообщил он, падая на свободный стул. — Это, оказывается, называется «отдых друг от друга». Идет на пользу браку и все такое. Как-то не особо прочувствовал. — Надо было пить меньше. Она сама не заметила, как оказалась у плиты. Налила кофе, поставила перед Джорджем кружку, подвинула к нему тарелку с тостами и яйцами. — Ешь. Джордж посмотрел сначала на еду, потом на нее. — Ты ангел. — Перестань, — закатила глаза Гермиона. — Сначала Ли, теперь ты. Это что, семейная особенность Уизли — принимать голод за черту характера? — В той или иной степени, — пожал плечами Джордж, делая большой глоток кофе. — Ли — не Уизли вообще-то, — поправил Фред. — Приемный сын, — отмахнулась Гермиона, возвращаясь к своему месту за столом. Гермиона смотрела, как Джордж морщится, словно каждое движение давалось с огромным усилием. И вместе с этим в ней поднялось знакомое беспокойство, неуместное по времени. Джордж и похмелье были явлением старым и предсказуемым, выученным до каждого симптома. Сначала он щурился от света и боролся с головной болью — где-то часа три-четыре. Потом его начинало мутить, а ночь он проводил поближе к ванной комнате, желательно не поднимая головы. Она поднялась не задумываясь. — Куда? — лениво спросил Фред. — Одну минуту. Гермиона быстро прошла по коридору. В ванной было прохладнее. Она распахнула дверцу аптечки и почти автоматически потянулась к нужным пузырькам. Один — от головной боли. Второй — от тошноты. Вернувшись на кухню, Гермиона поставила их возле кружки Джорджа. — Вот. Этот сейчас, — она открутила крышку первого пузырька и подвинула его ближе. — Выпей. Джордж послушно сделал глоток и шумно выдохнул. — Какая гадость. — А этот оставь себе. Джордж вопросительно посмотрел сначала на пузырек, потом на нее. — Зачем? — От тошноты. Выпей после обеда, а то тебе, как обычно, поплохеет. Фраза повисла в воздухе на долю секунды. Джордж медленно опустил кружку. Фред оторвал взгляд от своей чашки, и теперь они оба смотрели на нее так, словно она сказала что-то странное. Словно она уже не первый раз смотрела, как наутро после алкоголя у него сходит с лица вся бравада и начинает мутить так, что приходится спасаться зельем. Но она знала. Просто это был другой Джордж — тот, что напивался в стельку в каждую годовщину смерти брата. Тот Джордж, которому она варила это зелье про запас, потому что он не умел останавливаться на одной бутылке огневиски. Гермиона знала того Джорджа, но этот… Этого ей не приходилось собирать с похмелья по кускам. — Ага, — протянул Джордж, глядя на нее с усталым прищуром. — После обеда, значит. У нее внутри все похолодело. — Ну… — начала она, уже злясь на саму себя. — Обычно же… — Обычно? — Джордж медленно поднял брови. — Обычно многие мучаются такими симптомами, вот я и предположила, — резко бросила Гермиона, возвращаясь на свое место. — В Мунго после праздников половина пациентов приходит с одинаковыми жалобами. Фред чуть задержал на ней взгляд, уже не удивленный, а скорее задумчивый. Он явно заметил эту странность, но, в отличие от брата, пока не стал вслух за нее цепляться. — А-а, — протянул Джордж. Он не выглядел убежденным, но, к счастью, тему дальше развивать не стал. — Тогда, видимо, спасибо. Нужно было сменить тему. Срочно. — Так… что вообще случилось вчера? Джордж поперхнулся кофе и громко закашлялся. Несколько капель кофе брызнули на рубашку. Фред, сидевший напротив, даже не шевельнулся - спокойно намазывал масло на тост, будто разговор его совершенно не касался. — Если коротко, — наконец сказал Джордж, отправляя в рот кусок поджаренного хлеба, — выпили. Какой мальчишник без драки, согласна? — Видишь? — поддержал Фред. — Я же говорил. — А если длинно? — А на длинно у меня нет ни времени, ни сил. — Джордж… — Гермиона, — протянул он в ответ, вставая со своего места. — Не переживай. Кто-то плохо пошутил, кто-то отреагировал слишком остро… Потом пришлось доказывать свое превосходство грубой силой. Обычный вечер в компании мужчин. Гермиона переводила взгляд с одного брата на другого. Оба лгали. И оба делали это настолько слаженно, что стало ясно: ничего она сейчас не узнает. Джордж доел последний кусок тоста, допил кофе и наконец поднялся. Лицо уже выглядело живее. — Ладно. Я в магазин. Ты тоже не опаздывай, — он потянулся к пузырьку и покрутил в пальцах. — Через три часа? — Через три, — машинально подтвердила Гермиона. — Слушаюсь, целительница, — он махнул ей напоследок и скрылся в проходе за книжным шкафом.

***

Гермиона шла по коридору, придерживая в руках стопку с карточками пациентов. Утренняя пересменка закончилась полчаса назад, поэтому в больнице стало заметно тише. Она толкнула дверь плечом. Ханна стояла посреди лаборатории, скрестив руки на груди. На столах уже лежали папки неаккуратной стопкой, ящики с образцами были переставлены, а на центральном столе, где еще вчера стояли их записи по защите сознания, теперь высилась гора документов. Ханна подняла голову. Лицо у нее было красным — то ли от злости, то ли от того, что совсем недавно она плакала. — Доброе утро, — осторожно произнесла Гермиона. — Ни черта не доброе. Гермиона замерла в дверях. — Что случилось? Послышался сдавленный звук — резкий, лающий, похожий на злой смех. Нет, не злой даже. Истерический. — Наш проект закрыли. — Что, прости? — Не закрыли… — Ханна зло выдохнула, будто сама себя поправила. — Приостановили. Формально. Она схватила со стола официальный бланк и швырнула его Гермионе. Та подалась вперед и поймала лист свободной рукой. Всего несколько строчек. Официальный приказ:

«Исследования по разработке средств защиты от магического вмешательства в память и сознание временно прекращаются. Участники исследования переводятся на смежные проекты…»

Ни объяснений, ни списка членов комиссии. Только подпись — Р.А. Торн. — Он… что? — Сегодня утром собрал нас на пять минут, — Ханна начала ходить по лаборатории быстрыми шагами. — Сказал, что исследование признано… как он выразился… «не имеющим достаточной практической ценности в текущих условиях». Что у больницы появились более приоритетные направления. Она резко распахнула шкаф. Половину их материалов уже вынесли. Экспериментальные образцы, результаты, отчеты, ингредиенты для зелий… Большая часть отсутствовала. — Более приоритетные! — почти выплюнула она. — После стольких месяцев работы! Гермиона молчала. — Мы были в шаге, — продолжала Ханна. — Мы наконец научились стабилизировать защитный слой после легилименции. Осталось проверить… — она осеклась и сжала кулаки. — Он даже отчет смотреть не стал. Гермиона перевернула приказ — снова пусто. Никаких приложений. Никакого научного обоснования. Одна бумажка, одна подпись и свернутый проект. — Где материалы? — Архивируют. — Где? — повторила Гермиона уже тверже. — У Торна. Тело дернулось раньше, чем она услышала ответ. Гермиона стремительно вылетела из лаборатории в полупустой коридор. — Гермиона! Что ты… — крик Ханны врезался ей в спину. В прошлый раз проект свернули через полгода после ее перевода, за недостаточной доказательной базой. И если она сомневалась в правдивости этой причины еще два месяца назад, то сейчас отрицать очевидное было бессмысленно — кому-то было выгодно свернуть эксперимент. И этот кто-то находился двумя этажами ниже. Коридоры Мунго проносились мимо размытыми пятнами. Кто-то здоровался, но она не слышала. Кто-то пытался остановить ее с вопросом — она прошла мимо. В висках еще отзывалась утренняя мигрень, но злость оказалась сильнее боли. Защиту памяти. Защиту разума. Единственное исследование, которое действительно могло изменить будущее. Единственное, которое хоть как-то приближало ее к ответу. Все последние недели складывались в одну линию. Торн требовал от нее переключиться на ведение пациентов. Торн все чаще называл защиту сознания тупиковой ветвью. Торн раздражался всякий раз, когда она приносила новые результаты. И теперь… К черту Торна. Дверь с латунной табличкой возникла впереди. Гермиона даже не постучала, распахнула дверь так резко, что та ударилась о стену. Торн поднял голову от бумаг. Очки медленно сползли на кончик носа. Он смерил ее долгим взглядом, потом спокойно закрыл папку. — Судя по всему, мисс Эббот уже успела с вами поговорить. — Вы остановили исследование. — Временно. О, ну конечно. Она подошла к его столу. Грудь тяжело вздымалась и опускалась от бега по лестнице. Комната перед глазами еще пульсировала. — Вы его свернули. Торн несколько секунд молчал. Затем снял очки и убрал их поверх разложенных на столе документов. — Присядьте, мисс Грейнджер. Гермиона смерила его острым взглядом и вздернула подбородок. — Нет. Под слоем жгучей злости барахталась здравая мысль — ей не стоило вести себя так. Не тогда, когда ее могли отстранить за несоблюдение субординации, лишить должности и доступа к пациентам. Но гнев был сильнее. Он требовал ответов. Справедливости. Торн несколько секунд молча смотрел на нее. Вопреки ее ожиданиям, он не выглядел ни возмущенным, ни сердитым — скорее усталым и слегка раздраженным, словно имел дело с детской истерикой. Потом поднялся из-за стола, неторопливо обошел его и остановился у высокого окна, за стеклом которого серел дождливый Лондон. — Вы закончили? — спросил он спокойно. — Действительно хотите знать настоящую причину? — Да. Он чуть повернул голову и взглянул на нее через плечо. Заметив решимость в ее лице, Торн лишь покачал головой — как-то тоскливо и разочарованно. Затем подошел к столу, уперся ладонями в столешницу и некоторое время молчал. Когда он снова заговорил, голос его стал значительно жестче. — Вы вообще представляете, какой скандал начнется, если ваше исследование удастся? — Простите? Гермиона непонимающе нахмурилась. Он уже не скрывал раздражения. — Если магическое сообщество получит способ достоверно подтверждать воздействие Империуса… что произойдет дальше? — она открыла рот, но он не дал ей ответить. — Сколько дел придется пересмотреть Визенгамоту? Сколько обвинительных приговоров окажутся под вопросом? Сколько оправдательных — тоже? Он не повышал голос, но теперь в нем звенела злость. Каждое следующее слово резало больнее предыдущего. — Сколько наследств? Сколько браков? Сколько договоров? Сколько назначений на государственные должности? — Гермиона почувствовала, как холодеют пальцы. — Вы понимаете, что предлагаете поставить под сомнение половину послевоенной истории? Торн резко развел руками в попытке отогнать саму мысль подобной перспективы и тяжело выдохнул. — Я никогда не считал вас глупой, мисс Грейнджер, — при этих словах его тон почти смягчился. — Именно поэтому я настолько удивлен. Вы действительно думаете, что подобное никому прежде не приходило в голову? Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. — Тогда я задам вам еще один вопрос: как думаете, кто финансирует Мунго? Ответ был очевиден: попечительский совет, Министерство, частные пожертвования, старые семьи, фонд Святого Мунго. Торн увидел понимание в ее лице и медленно кивнул, возвращаясь к столу. — Люди, которые ежегодно перечисляют сюда миллионы галлеонов, — он снова надел очки, — они допустят такую разработку? Гермиона медленно выпрямилась. — Значит, вот в чем дело. Не в науке. В финансировании. В политике. — Все в этом мире завязано на политике, мисс Грейнджер. Она почувствовала почти физическое разочарование от этих слов. — Вы лгали. Все это время, пока мы работали, вы… — Я защитил вас. — Вы защищали себя! — И вас тоже, — жестко отрезал Торн. Гермиона почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она невольно шагнула вперед. — И вы просто… — Реалист. — …подчиняетесь им? — Я обеспечиваю существование этой больницы. — Ценой науки? — Ценой того, что необходимо! — Гермиона невольно вздрогнула от того, что Торн впервые за весь разговор повысил голос. Они молчали всего несколько мгновений, уставившись друг на друга, и Гермиона чувствовала, как кабинет тонет в липком, холодном взаимном разочаровании. Затем он отвел глаза к столу и выпустил еще один выдох, будто вместе с этим отпускал попытки ее переспорить. — Вы молоды, Гермиона. Вам кажется, что хорошая идея обязательно победит. Что если исследование полезно, ему просто нужно дать шанс. Гермиона поморщилась при звуке своего имени. Руфус Торн никогда не пересекал эту черту. — Нет. Иногда хорошее исследование уничтожают задолго до публикации. Иногда — просто перестают финансировать. Иногда — делают вид, что его никогда не существовало. Что-то скользкое поднялось вверх по позвонку. Язык прилип к сухому небу, а глаза совершенно не к месту начало жечь. — И знаете, что происходит с исследователем, который продолжает идти напролом? Он перестает быть исследователем. Вас перестанут публиковать. Вам перестанут выдавать гранты. Вам перестанут доверять лаборатории. Потом — пациентов. А затем кто-нибудь очень вежливо объяснит, что вашему таланту лучше поискать применение в другом месте. И это будет конец вашей карьеры. Гермиона сжала кулаки. Обида сдавливала горло. Хотелось плакать от ярости и бессилия, но еще больше — от того, что он был прав. Она была связана по рукам и ногам. — Вы сейчас пытаетесь меня запугать? — Предостеречь, — Торн вернулся к столу. — Ваш приоритет сейчас — пациенты класса Е. Она мгновенно напряглась. — Одно другому не мешает. — Мешает. — Я справляюсь. — Когда я позволил вам продолжить работу над этим проектом, — сказал Торн, — между нами существовала договоренность, — он принялся по очереди загибать пальцы, перечисляя: — Пациенты — прежде всего. Исследование — только пока оно не начинает занимать ваши мысли больше, чем больные. И пока вы способны отделять одно от другого, — затем опустил руку. — Последние месяцы вы перестали это делать. Липкий холод тут же сменился волной жара. Возмущение, только успевшее утихнуть, заклокотало с новой силой. — Вы не можете этого знать. — За три недели вы трижды оставались в лаборатории до рассвета. Вы начали приносить записи на обход. Она хотела поспорить, но ответ не находился. Торн продолжил: — На прошлой неделе во время совещания вы пять минут смотрели в одну точку, пока вас не окликнули, — и на этот раз Гермиона видимо вздрогнула. — Вы истощены. — Я справляюсь, - повторила она, уже не так уверенно, как прежде. — Нет. Вам только кажется, что справляетесь. Она почувствовала, как злость уступает место бессильному отчаянию. Торн тем временем открыл верхний ящик стола, достал небольшой конверт и подвинул его к ней. — Ваш временный пропуск. — Временный? — насторожилась Гермиона. — В исследовательское крыло он больше не действует. Несколько секунд Гермиона просто смотрела на него, не понимая. Не желая понимать. Эмоции внутри скомкались в один грязный клубок и скатились вниз по желудку, оставив только пустоту и онемение. — Что? — Я отстраняю вас от исследовательской деятельности, — снисходительно пояснил Торн. — До тех пор, пока не сочту, что вы способны принимать более благоразумные решения. Она шагнула к столу. — Вы не можете запретить мне даже войти в лабораторию, — голос сорвался на жалобный хрип. — Вообще-то, могу, — он кивнул на конверт. — Новый уровень доступа вступил в силу полчаса назад. В кабинете снова воцарилась тишина. Гермиона смотрела на лежащий на столе пропуск так, словно это был приговор. Торн первым отвел взгляд. — Идите в отделение, мисс Грейнджер, — его голос вернулся к прежней профессиональности. — Вас ждут пациенты.

***

Сначала казалось, что тело буквально коробит от гнева. Хотелось хлопнуть дверью кабинета Торна так сильно, чтобы задребезжали колбы на всех этажах Мунго. Хотелось вернуться в лабораторию, несмотря на запрет, и продолжить работу назло ему, попечительскому совету и всему магическому сообществу. Потом была бесконечная череда пациентов. Истощение после проклятий. Последствия легилименции. Девочка двенадцати лет, которая перестала узнавать собственную мать после неудачной попытки снять чужое внушение. Мужчина, часами сидевший неподвижно и вздрагивавший от каждого громкого звука. К вечеру злость выгорела. Осталась только тяжелая, вязкая пустота. Она почти не помнила, как дошла до магазина. Фред встретил ее привычным: — Привет, Грейнджер. Но стоило ему увидеть ее лицо, улыбка исчезла. — Что случилось? Она уже хотела ответить и поняла, что не сможет произнести ни слова. Если начать рассказывать, голос обязательно сорвется. А потом она, наверное, просто расплачется прямо посреди торгового зала. Поэтому Гермиона только устало мотнула головой. — Не сегодня. Фред смотрел на нее еще несколько секунд. Она почти физически чувствовала, как он борется с желанием продолжить расспросы. Но не стал. — Идем. Мы как раз собирались ужинать. Теперь, спустя почти час, мастерская была наполнена привычным шумом. Особенно радовало то, что Гермиона могла просто зарыться в какой-нибудь случайной книге в углу мастерской, не вызывая вопросов. Джордж активно размахивал руками, объясняя что-то Ли Джордану, которого больше занимал кусок мясного рулета в его тарелке. Гермиона сидела на диване, спрятав под пледом замерзшие ступни — день был холодный и дождливый. Она всегда мерзла, сколько себя помнила, но в этой мороси лондонского вечера дышалось легко и спокойно. Духота последних дней отступила, и из окна сочился прохладный ветер. Гермиона отложила книгу еще двадцать минут назад, сосредоточившись на присутствующих в комнате. Она пыталась вспомнить, когда последний раз видела улыбку Джорджа. Не здесь, в две тысячи третьем, а там — в мире, где смех исчез на долгих три года. Иногда, в моменты как этот, Гермиона различала в его лице остатки непрожитого горя. Пустоту в глазах, где раньше плясали искорки. А еще глубокую вину каждый раз, когда они сталкивались у могилы Фреда. Вину, которую она до сих пор так и не поняла до конца. — Мама сказала, ты опять здесь, — произнес Джордж, повернувшись к ней. Нет, не так. — Что? Он сказал не это. — Я спросил, ты еще будешь здесь? — повторил Джордж, нахмурившись. — Мы с Ли уходим. Он стоял к ней лицом, под теплым светом свечей. Тени делали его лицо взрослее, а волосы темнее. Но на миг ей приводилась другая картина — заснеженное поле за Норой, одинокое дерево и узкая деревянная скамейка. Рождественский венок на камне, хруст снега за спиной. Темнеющее за горизонтом небо и холод, обжигающий ладони. — Мама сказала, ты опять здесь, — произнес голос за ее спиной. — Да, я посижу еще, — рассеянно ответила Гермиона, чувствуя, как наваждение тает перед глазами. Джордж кивнул и достал связку ключей. — Проследи, чтобы он не забыл закрыть дверь. Металл звякнул, когда он подбросил их в воздух. Гермиона вытянула руку и поймала их в полете, едва не свалившись с дивана. Она проводила Джорджа и Ли взглядом, и только когда те скрылись, повернулась к сидящему за дальнем столом Фреду. Тот был молчалив — сегодня больше, чем обычно. Но никого это не удивляло. В конце концов, погода была дождливой, а в такие дни все старались делать вид, будто угрюмая тишина вокруг Фреда — обычное дело. В мастерской стало тихо. Гермиона прикрыла глаза, вслушиваясь в моросящий за окном дождь и слабое шипение нагретого металла. От паяльника тянулась едва заметная струйка дыма, заполнившая комнату запахом железа. Мысли возвращали ее к Ракушке. Она прокручивала в голове все возможные варианты развития событий в тот вечер, и каждый раз находила себя в том же платье, на том же крыльце. Гермиона перевела взгляд на Фреда. Он склонился над столом, спиной к ней. — Я вижу, как ты смотришь на него, — раздался новый голос в ее голове, на этот раз Рона. Был ли Рон прав? Могла ли она быть вовлечена в судьбу Фреда Уизли больше, чем ей раньше казалось? Но ведь он просто не знал. Не понимал, что всего через два года… — Почему ты? — взмолился Рон. — Мама сказала, ты опять здесь, — повторял Джордж хриплым голосом. — Я твой взгляд затылком чувствую, — вдруг сказал Фред. Гермиона вздрогнула и отвела глаза прежде, чем успела сообразить, что он на самом деле не видел ее. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что последняя фраза действительно была сказана вслух. Пальцы вцепились в край пледа на коленях. — Почему ты еще здесь? — продолжил он, не оборачиваясь. — Уже поздно. Она не знала, как ответить на этот вопрос, поэтому сказала правду: — Потому что ты здесь. Жар полоснул по щекам. Она прикусила щеку изнутри, заметив, как он застыл. Будто это могло вернуть слова назад. Ее вдруг накрыло сильнейшее дежавю — словно он уже говорил ей это однажды. Словно она уже отвечала ему тем же. Боль ударила по вискам резко, заставляя задержать дыхание. Комната перед глазами поплыла, заметно темнея. Гермиона вжалась в диван, пережидая волну внезапной дурноты. Она шмыгнула, чувствуя скатывающую к верхней губе горячую струйку, и спешно зажала нос рукой. Голова дернулась вверх. Не найдя выхода, кровь потекла по стенке горла, оставляя на языке металлический привкус. На потолке плясали тени, в ушах звенело. Где-то далеко, как из-под толщи воды, раздался скрип дерева и чьи-то шаги. Гермиона попыталась шевельнуться и посмотреть прямо, но шея отказывалась поворачиваться. Тепло медленно поднималось по позвоночнику, наливаясь свинцом в затылке. — Ты меня слышишь? — глухой голос казался одновременно близким и далеким. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы выровняться и сфокусировать взгляд на лице перед собой, больше напоминавшим бледное пятно в тусклом свете свечей. Картинка словно отставала, размазывалась от движений головой. В глазах пульсировала боль от малейшего движения. — Грейнджер? А потом все встало на свои места. Будто кто-то встряхнул реальность, и она наконец осела. — Да, я… — пальцы дрогнули, и по губе скатилась еще одна красная капля. — Черт. Гермиона уловила движение — слишком резкое для того, чтобы она успела отреагировать, — и в следующую секунду носа коснулась шершавая ткань. Кожа на щеках зудела от онемения. Прохладные пальцы коснулись ее щеки, пока Фред прикладывал к ней платок. — Давно это у тебя? — спросил он, не сводя с нее взгляда. Фред передал ей платок, и Гермиона сильнее прижала ткань к носу. Она не могла охватить его лицо целиком — глаза блуждали от носа к губам, затем вверх, к ярко-голубым глазам. Словно сознание могло ухватить лишь детали, но не полную картину. Гермиона покачала головой, только потом ответила сдавленным голосом: — Просто переутомилась, наверное. — Ты зависла, — тут же ответил Фред. — Минуты две, может больше, ты просто… была не здесь. Она не сдержала удивленного вдоха. Ей казалось, прошло всего пару секунд. Может, двадцать. Просто разболелась голова, а потом… Когда он успел подойти? Фред сидел на корточках перед диваном, локоть упирался в колено. Гермиона задумалась, не больно ли ему сидеть в такой позе, машинально подвинулась к краю дивана и развернулась, освобождая место. Фред, кажется, уловил это движение — морщась, привстал и опустился рядом, в пол-оборота к ней. Капля сорвалась вниз, пачкая рукав его рубашки. — Прости. — Переживу. Гермиона виновато опустила взгляд на красное пятно, расползающееся по рукаву его рубашки. Платок постепенно тяжелел в руке. Голова все еще ныла, будто кто-то медленно сжимал виски изнутри, но приступ отступал, оставляя после себя только слабость. Кровь постепенно останавливалась, только в горле оставался металлический привкус. Она осторожно вдохнула через рот и прикрыла глаза. Фред сидел рядом, упершись локтями в колени, и смотрел куда-то перед собой. Его плечо почти касалось ее плеча, но он не пытался ни заговорить, ни успокоить. Просто ждал, пока она не придет в себя. — Грейнджер, — она повернула голову. — Можно вопрос? В мастерской снова слышался только дождь. Капли мягко стучали по стеклу, где-то тихо потрескивал забытый паяльник, и запах горячего металла смешивался с сыростью, тянувшей из приоткрытого окна. — Тот вечер в мотеле, — произнес он негромко. Она не сразу поняла, о чем он. Воспоминания нагнали позже: старый телевизор, вино, Живоглот. Фред смотрел куда-то мимо нее, в полумрак свечей, будто и сам не до конца решил, стоит ли вообще это поднимать. Он провел ладонью по колену, собираясь с мыслями, и только потом посмотрел на нее. — Ты тогда сказала, что жалеешь. Что мы мало времени провели вместе. Он наконец повернулся к ней. В его взгляде не было ни насмешки, ни подозрения. Только искреннее непонимание. — Я все пытаюсь понять, почему, — он слегка пожал плечом. — Мы ведь никогда особенно не дружили. Ни в школе, ни после войны. Фред говорил спокойно и без обиды, просто перебирал факты. Гермиона с ужасом поняла, что он обдумывал это не первый раз — отмечал несостыковки, складывал кусочки пазла, и они не сходились. — Мы виделись, конечно. Через Гарри, через Рона. Иногда пересекались в магазине. Иногда на семейных праздниках. Но… — он покачал головой. — Это ведь не та история, про которую обычно говорят: «жаль, что было мало времени». Он был прав. Эта Гермиона не могла скучать по этому Фреду. Не так. У этой Гермионы не было бессонных ночей в палате Мунго. Не было бесконечных разговоров. Не было месяцев рядом с инвалидным креслом. Она медленно опустила взгляд на свои руки. — Я… Слова застряли. Фред не торопил. — Просто… — тихо начала Гермиона. — Мне кажется… Она нервно улыбнулась самой себе. Какая нелепость. — Мне кажется, я все время опаздываю, когда дело касается тебя. Фред медленно моргнул, словно пытаясь понять, шутит ли она или говорит серьезно. В комнате снова слышался только дождь. Он чуть склонил голову, вглядываясь в ее лицо, будто искал там подсказку, объяснение, хотя бы намек на то, что именно она имеет в виду. — Опаздываешь? — спросил он наконец тихо. Гермиона смотрела на платок, бессмысленно зажатый в пальцах — теплый, влажный, тяжелый. Она могла рассказать ему все. Сейчас. Прямо, без полуправд. Возможно, он бы поверил. Возможно, тогда понял бы, почему каждый раз, глядя на него, она видит тень за его плечом. Но как сказать человеку, что однажды он может умереть? Имела ли она право обрушить на него еще одну стену? Ей вдруг показалось невыносимым, что все это приходится говорить именно сейчас, в полутьме мастерской, рядом с ним, когда он так спокойно слушает и ничего не требует. Словно у нее наконец есть возможность не опоздать, и она все равно медлит. — Ты говоришь загадками, — сказал Фред с легкой усмешкой. — Пора привыкнуть к этому. Фред медленно выдохнул, опустил взгляд на пол, потом снова поднял его к ней. — Тогда, наверное, я скажу глупость, — произнес он вполголоса. — Но если ты опаздываешь, Грейнджер, то, может быть, просто потому, что бежишь не туда?

***

В этот раз она знала, что ей снится сон. Потому что в прошлый раз дождя не было, только ноябрьский серый туман и холодная сырость. Гермиона стояла поодаль, за Молли, Артуром и Джорджем, склонившим головы над свежей могилой. Поминальная служба тянулась долго — слишком много людей пришло попрощаться. Справа, уткнувшись в плечо Гарри, тихо всхлипывала Джинни. Гермиона держала Рона за локоть, не до конца понимая, что именно пыталась этим сделать — обозначить свое присутствие, выказать поддержку или не дать себе самой развалиться у всех на глазах? Этот сон снился ей все чаще, менялись лишь детали. Иногда шел снег — крупный, хлопьями, приносящий с собой первую за год зиму. Иногда, как сейчас, лило как из ведра, и они прятались под узкими черными зонтами, а ботинки тонули в грязи. Не менялся только гроб и тот, кого опускали в землю. Рон накрыл ее руку своей, и это неожиданное тепло ощущалось как еще один камень на ее груди. Что-то пузырилось в горле — ни то крик, ни то плач, — но вырываться отказывалось. Молли держалась. Артур тоже. Даже Джордж держался прямо, хотя буквально накануне после пьяной истерики Гермиона с Анджелиной помогали ему дойти до кровати. Так какое право она имела расклеиваться? Этот сон всегда заканчивался одинаково: люди начинали расходиться, оставив семью наедине с холодным надгробием. Гермиона делала все, что положено было делать хорошей невестке — слушала, утешала, скорбела как все. Она любила Фреда — так, как любят брата своего мужа и школьного друга. Так, как от нее ожидали. Рону было тяжелее. Джорджу и подавно. А она справится, она ведь… — Эй, Грейнджер! Гермиона резко обернулась на голос, но никого не обнаружила. За их спинами в серости утопала Нора и редкие голые деревья. — И не надоело тебе сюда тащиться? — раздался голос вновь. — Гермиона, ты чего? — пальцы Рона сильнее сжались на ее ладони. Она поспешила убрать руку с его локтя, но он держал крепко. — Гермиона, не уходи, — продолжил Рон, нахмурившись. — Ты нам нужна. Всем нам. — Ты слышал? — паника захлестнула ее мгновенно. — Фред, он… Только что… — Фред мертв, Гермиона, — жестко ответил он. — Мерлин, ты можешь хоть раз перестать вести себя как эгоистка? Посмотри на маму, на Джорджа… Сейчас не время для твоих истерик. Гермиона выдернула наконец руку и от отдачи едва не рухнула в грязь. Рон смотрел на нее долго, мучительно, с каким-то странным осуждением. Ей хотелось сказать, что Фред жив, он только что говорил с ней, он не мог… Но могила оставалась прежней. Джордж, опустившийся на колени перед надгробием, не шевелился. Молли рыдала все громче и громче, а дождь окатил ее с головы до пят, застилая глаза. Их Фред был мертв, но и ее Фред тоже. Она тоже потеряла его, так почему ей нельзя было горевать? Гермиона попыталась вдохнуть. Не получилось. Горячее смешалось с холодным. Она не могла различить, где заканчивался ливень и начинались слезы. Когда она распахнула глаза, звезды также сверкали под потолком. Из окна в комнату тянулись первые рассветные лучи. Больше не было ни дождя, ни чужого плача, остался только собственный. Гермиона медленно повернулась на звук дыхания — в сторону дивана, на котором спал Фред. Живой Фред. Гермиона ожидала, что ее накроет облегчение, но грудь все еще стягивало горем. Она перебралась на другую сторону кровати машинально, словно против воли тянулась ближе к единственному доказательству того, что он все еще здесь. Подобравшись к самому краю, Гермиона могла разглядеть, как дрожали во сне ресницы и медленно вздымалась грудь. Между ними было не больше вытянутой руки — одно движение, отделявшее ее от пальцев, выглядывающих из-под одеяла. Она сократила это расстояние без задней мысли. Протянула руку, едва касаясь пальцами его костяшек. Тепло его кожи мгновенно вернуло ее в реальность. Слеза замерла в уголке глаза, так и не скатившись по щеке. Гермиона держала руку вытянутой, цепляясь за это подтверждение жизни под подушечками пальцев, когда послышался слабый шорох одеяла. Фред во сне инстинктивно подался рукой вперед ее прикосновению. Затем медленно, на ощупь, переплел их пальцы, и от этого простого движения захотелось разрыдаться. Тогда она не плакала , потому что у нее не было права его оплакивать. И сейчас плакать не станет, ведь здесь он был еще жив.