"Объясните теперь нам, вахтёры..."

Иногда за несколько дней создать или разрушить можно больше, чем за два года. За следующую неделю вся ФЭС с товарищем полковником во главе снова выруливает на очередной крутой поворот, который, кажется, приводит всех к столь долгожданному спокойствию, умиротворению и тишине. Надолго ли, пока никто не знает. Хочется верить, что да. Хотя, конечно, какой покой и тишина может быть в ФЭС, само существование которой зиждется на борьбе с особо тяжкими преступлениями? Или даже в простом, мирном на первый взгляд НИИ биохимии и микробиологии, стены которого, слава богу, за всю историю видели особо тяжкое преступление лишь однажды, зато мелких личных и профессиональных драм – без счёта? За неделю мировой суд успевает назначить первое заседание по иску Антоновой против Васильева, рассматривающее место проживания двух несовершеннолетних дочерей и раздел совместно нажитого имущества. И в кои-то веки у Степана пропадает всякая охота беспечно посмеиваться над «очередными бесполезными юридическими хлопотами» жены, дошедшей до точки кипения. Слава богу, новый Валин адвокат ведёт крайне осторожный образ жизни и бережётся от травм, а его личный ассистент, что тоже очень предусмотрительно, мужчина и при всём желании в декрет уйти не сможет. Девочки, которым в кои-то веки рассказали всё без лишней эмоциональной окраски, но чётко, подробно и правдиво, как взрослым, выдали в один голос: «мама, мы с тобой». Разумеется, Валентина знает, что на этом трудности не закончились. Что пока ещё супруг наверняка придумает какой-нибудь способ если не затормозить окончательно, то хотя бы в очередной раз затянуть бракоразводный процесс. Но теперь у неё уже точно хватит решимости не сдаваться. Особенно учитывая, что Инга с Иришкой уже в курсе и всецело на её стороне. При таком раскладе она не имеет просто ни малейшего морального права их подвести! Первое заседание должно состояться через три дня. Валя запасается выдержкой, корвалолом (на всякий случай) и терпеливо ждёт, готовясь к худшему, но веря в лучшее. За неделю Сергей Белозёров умудряется выучить наизусть косой десяток индийских мантр, столько же цитат премудрых китайских философов и в десять раз больше популярных аффирмаций из современных пособий по психологии. Разумеется, во всю эту антинаучную чушь он ни на йоту не верит – но другого способа успокоить нервы хоть чем-то у него просто-напросто нет. Вот и цепляется за что угодно, обладающее хоть мизерным эффектом плацебо. До окончания отпуска Холодова и Амелиной остаётся четырнадцать дней. Как продержаться эти две недели, не поехав при этом крышей и не вернувшись (тьфу-тьфу-тьфу!) в знакомые и совсем не дружеские объятия зелёного змия, Сергей представляет уже с трудом. Работы объективно много, работать столь же объективно тяжело – особенно когда из доступных трудовых единиц кроме него в лаборатории одна Белая, да и у той в голове одна любовь-морковь с Субботиным вместо расследований. Как вернулся Лёнька неделю назад из чёртового Добинска (видимо, весь техотдел долго ещё будет считать топоним этого города ругательным словом после фортеля, который Тихонов выкинул) – так они с Татьяной друг от друга буквально не отлипают, что, безусловно, прекрасно для поддержки института семьи, любви и верности, но преотвратно для соблюдения графика работы ФЭС. Держать себя в руках лабораторному Кощею помогает только ещё один график – встреч с сыном. Белозёров заканчивает работу, сдаёт промежуточную отчётность начальству, запасается очередной порцией аффирмаций на следующую неделю и ждёт. Денис ни в чём не виноват и не заслужил видеть отца хмурым, измотанным и с трещащей головой. За неделю Лене Шустовой приходится привыкнуть к хаотичности и сумасбродству весны, действующим даже на таких спокойных личностей с рациональным складом ума, как она. Во всяком случае, предчувствие чего-то грядущего то ли со знаком «плюс», то ли «минус», но совершенно точно нарушающего весь привычный порядок её жизни никуда не девается – напротив, обостряется стократ. Казалось бы, она живёт как раньше – каждый день просыпается по будильнику, держит путь в любимую «альма-матер», ведёт пары, обсуждает с Чижиком текущую главу диссертации, возвращается домой, кормит Бестию, работает над диссертацией, готовит пары, по выходным встречается с Валей или с Пашей, иногда забегает к Балакиревым (да, благородный рыцарь Сашка уговорил-таки наконец Киру «испортить» паспорт штампом и сменить фамилию)… В общем, всё как обычно. Вот только интуицию не обманешь. Интуиция просыпается в самые неподходящие моменты. Когда она, распустив по домам очередную группу юных и бесшабашных, недосчитывается в очередной раз пары-тройки методичек, благодушно посмеивается и размышляет о том, что пора бы поставить вопрос о праве выкупа методических пособий студентами по символической цене. Когда какая-нибудь девушка из этой самой группы, устав тащить на себе угрюмого, замкнутого и не слишком ответственного однокурсника и делать за него домашки, бросает ему сердито: «да пошёл ты… Король ночи недоделанный!». Когда Чижик ни с сего вдруг заговорщицки подмигивает во время очередного чаепития в преподавательской во время большого перерыва и спрашивает непонятно с какого перепугу: «Леночка, а ты совсем не скучаешь по работе в ФЭС?». Лена не скучает. Более того, сейчас отчего-то категорически не хочет слышать буквально ничего, относящегося к ФЭС. Будто и не было двух лет. Будто она снова стоит у машины Игоря, прощаясь с ним почти навсегда, и готовится сделать шаг в старую новую жизнь. Нет, она не чувствует никакой боли – но причин одолевающего её беспокойства не понимает ни в малейшей степени. Лена запасается очередным дедлайном, чтобы спрятаться в работу, и ждёт окончания весны. Авось пощадит её всеобщее обострение и в этот раз. А что же Игорь с Галиной Николаевной? А эти двое уставших, измотанных и переживших столь всего за последние пару лет людей выходят сейчас из здания загса, чувствуя себя – в своём-то возрасте и при таких-то должностях! – нашкодившими школьниками. Да чёрт побери, даже Пашка пару лет назад, на пике подросткового безумия, и то таким не был! -Игорь, мне до сих пор кажется, что накануне свадьбы случится какое-нибудь очередное ЧП, - резко выдохнув, произносит полковник. Её руки в это время прячут в сумочку копию квитанции об оплате госпошлины и только-только, кажется, перестали дрожать. -Галь, с учётом того, через что мы уже прошли, мы дадим этому ЧП такой решительный бой, что оно само от нас ускользнёт, сверкая пятками, - смеётся Шустов и открыто, на виду у всей улицы (хоть и мало кому есть до них дело) обнимает любимую женщину за плечи и прижимает к себе. Дался им этот шаг на самом деле ох как непросто. Тогда, неделю назад, когда Игорь и Лёня Субботин вернулись из Добинска, Рогозина полдня грызла себя сомнениями на тему того, как ей поступить. Морально готовилась к самому худшему, повинуясь банальной логике – ну не найдётся у простого смертного мужчины, даже такого исключительного, понимающего и заботливого, как её любимый капитан, столько терпения в запасе, чтобы ждать ещё неизвестно сколько! Тем более, что греха таить, в их возрасте – как ни крути, обоим уже не по двадцать пять лет и даже не по тридцать пять. В общем, Галина Николаевна, устав мучиться от неопределённости сама и мучить любимого человека, была готова и в самом деле поставить на их отношениях точку. А вернее, принять решение Игоря, который определённо эту точку поставил бы, не найдя в её глазах ответа. Но всё оказалось проще и одновременно до того похоже на глупейшую на свете мелодраму, что хочется смеяться сквозь слёзы досады. Стоило Игорю появиться на пороге её кабинета – все сомнения отпали начисто. Да, она пережила настоящее горе. Да, у неё на плечах целая силовая структура. Да, она настолько привыкла к одиночеству, что отучает себя от этой привычки второй год кряду – и не всегда успешно. Но какое, скажите на милость, это имеет значение, когда вот оно – её уставшее измученное счастье – стоит перед ней и уже произносит слова раскаяния: -Галь, прости, я не имел права на тебя давить. Ты, наверное, меня последним шантажистом считаешь, да? -Я считаю, товарищ капитан, что в таком виде, - кивает Рогозина на его растрёпанные волосы, кое-как наброшенную на плечи расстёгнутую куртку и дрожащие руки, - место либо у Вали в морге, либо в буфете за чаем. Выбирай, - улыбается широко, решительно не желая обсуждать сейчас никакие серьёзные темы до того, как приведёт это пятидесятилетнее, но напоминающее потерянного шкета-школьника нечто в божеский вид. Говорят они уже потом, действительно в буфете, разлив по чашкам тот самый крепкий горячий чай. Сначала – о деле по всей форме. О том, что мачеха пострадавшей девушки, по всей видимости, действительно виновна в покушении на убийство и инсценировке суицида падчерицы. Если великие умы, обработав в лаборатории привезённые из Добинска улики, её причастность подтвердят – дело можно будет закрывать, а несостоявшуюся отравительницу отдавать под суд. Такой расклад товарища полковника более чем устраивает. А вот просто живая, уставшая и до последнего надеющаяся на счастье сорокадевятилетняя женщина по имени Галина решение уже приняла. И хочет только одного – чтобы больше их воссоединению ничто не мешало. Ни резко скакнувшая статистика преступности в Москве, ни её собственные травмы и страхи, ни тем более (тьфу трижды через левое!) печально известная сущность в чёрном балахоне с косой. Проговаривать всё это словами через рот им, конечно, приходится. Вот они и договариваются – до повторно поданного заявления в загс и квитков об оплате госпошлины. Остаётся надеяться, через полтора месяца судьба их пощадит. Ну а пока оба запасаются надеждами и верой, осторожно строят планы на ближайшее будущее и ждут. За неделю Пашка чуть крышей не едет в очередной раз со всеми этими шекспировскими страстями, устроенными старшим поколением. Узнав, что никто ни с кем не расстаётся и никуда не съезжает, а вовсе даже наоборот, он чуть в обморок не падает на месте от облегчения и – стыдно признаться – на эмоциях лезет обниматься к Рогозиной. Потом, правда, слишком быстро в себя приходит и, хоть и оказывается обнят в ответ, бормочет, заикаясь: «из-звините, товарищ полковник!». Нет, всё-таки Лена была права. Даже сейчас, став формально совершеннолетним, поступив учиться на физфак и успешно сдав первую сессию, он повзрослел всего-то на десятую долю процента по сравнению с самим собой двухлетней давности. Потому что устраиваемой этими двоими санта-барбары до сих пор, хоть убей, не понимает. Он понимает про свою жизнь. Про физику, информатику, вышмат и (худо-бедно, с помощью несравненной Литвиновой) про английский. Про грядущую студенческую весну, на участие в которой его хочет раскрутить гиперактивная староста, а он пока до сих пор не может с уверенностью сказать, надо ли ему это. Про Илюху, познакомившегося на своём курсе с симпатичной девчонкой и недавно приведшего её к ним в тусовку. Девчонка, кстати, очень даже ничего – и внешне действительно всё при ней, и, судя по манере речи, далеко не дура, да и человек вроде нормальный. В общем, попал и его боевой товарищ в сети коварного Амура. А вот про собственную личную жизнь младший Шустов не может пока что сказать с уверенностью ни слова. Потому что попробуй он только подкати с каким-нибудь намёком к Лике – сразу будет бит, обруган на ненавистном инглише и разжалован из друзей (причём последнее – хуже всего, ведь за эти полгода девушка действительно успела стать ему близким человеком, терять которого не хочется ни при каких обстоятельствах). Но и со своим неоднозначным, но явно имеющим романтический вектор отношением к ней он не может ничего поделать. Что ж, может быть, надо принять за основу её же недавние слова и просто ждать, запасшись терпением? Может быть, и им время поможет расставить всё по местам, если даже отец с Рогозиной – и то угомонились наконец? Пашка глубоко вздыхает, кивая собственным мыслям, и собирается было написать Илюхе насчёт планов на выходные. Но тут его опережает неожиданно пришедшее по электронной почте (господи, неужели ей кто-то ещё пользуется?) сообщение: «Шустов, ты помнишь, сколько мне задолжал за инглиш? Так вот, мне очень нужна твоя помощь, твои компьютерные навыки и, может быть, даже помощь твоих родных из ФЭС». Лика. Легка на помине. И, судя по серьёзному и взволнованному тону, считываемому даже между строк, она явно куда-то вляпалась. Ну а разве может он оставить без помощи напуганную подругу, даже без учёта его смутных романтических метаний? Разумеется, нет! -Разберёмся, - бормочет себе под нос парень и, набирая на ходу смс отцу, что ужин в холодильнике, а он сам ненадолго отлучится по делам, натягивает поверх домашней футболки толстовку, хватает рюкзак, надевает пуховик и покидает квартиру, спеша к Лике домой. Благо, адрес их с подругой съёмной квартиры он от неё же знает. А решать проблему, тем более, когда помощь нужна явно серьёзная, всегда лучше вживую, чем по телефону или сети. «Объясните теперь нам, вахтёры, почему я на ней так сдвинут…» - доносится вдруг из соседней квартиры. Ну да, проживающий через стенку сосед Александр (никто толком не знает ни его фамилии, ни отчества, ни профессии – просто Александр, лет двадцати с хвостиком и весь из себя творческий рассеянный недотёпа) музыку послушать всегда любил, а слышимость у них в подъезде, что уж там, лучше некуда. Пашка фыркает, полностью разделяя мнение героя песни любимой соседом группы «Бумбокс», и вызывает лифт. Он точно сдвинулся на Лике Литвиновой. Но сейчас куда важнее – решить её проблему. А значит, они решат. Вместе.