Глава 1: Проклятье девочки из степи

***

      Лиора не видела неба над Железными горами, но слышала, как оно тяжелеет. Ветер переменился, стал жёстче, и в этом ветре ей чудилось железо. Птицы замолкли. Даже скрип колёс звучал приглушённо, будто весь караван затаил дыхание перед грозой. Или перед чем-то другим.       Караван кочевников тянулся длинной, изломанной линией, медленно ползущей по рыжей коже равнины Токоголь. Новорожденные и старики вынуждали делать частые остановки. Однажды ночевали на открытом пустыре, где сгрудившиеся повозки были единственной защитой от ночных вздохов степи. Дети спали на тряпичных подстилках в телегах, остальные — как Лиора с сестрой — на голой, прохладной земле. Теперь это было позади, и через пару дней караван должен был двинуться к северным склонам Серебряных гор. Этот путь слыл испытанием.       Лиора слышала, как старшие, ворча, спорили у догорающего костра прошлой ночи. Кто-то настаивал на повороте на запад. Молодёжь смеялась и не слушала, но до Лиоры долетали обрывки: «…если ноксианские войска…», «…в горах нас…». Мысль, что ноксианцы могут отрезать путь, заставляла её внутренне сжиматься, но ледяные перевалы пугали сильнее.       — Вот бы увидеть снег в горах. Увидеть… Виелла! — её голос потонул в общем гуле стоянки: мычании скота, окриках, скрипе колёс. Лиора повернула голову, ловя знакомый запах. — Сестра, а какой снег?       Рядом хрустнула ветка, и на плечи Лиоры легла знакомая тяжесть — овчина, ещё хранившая дневное тепло.       — Не кричи, я здесь… Дай костёр разведу, — проговорила Виелла.       — Опять ты, а не Севьер, — Лиора уткнулась лицом в мягкий мех, проводя пальцами по длинному ворсу, пока не нащупала короткий, шелковистый подшёрсток. Он щекотал кожу. — Это же его обязанность.       — Ему некогда, он снова пьёт с братьями по несчастью, — голос сестры звучал устало и плоско. Раздался сухой треск ломаемой ветки. — Да и не станет он нам помогать. Сама знаешь.       Севьер, тот самый горластый крикун, всегда был колючим и жестоким, особенно к тем, кто пытался помочь его семье. С рождением сына он и вовсе озверел пуще прежнего. Виелла прокашлялась, и Лиора услышала, как она швырнула в сторону охапку хвороста.       — Этот «Серый Север» никому не поможет — хоть тресни.       Лиора вздохнула. Виелла была права — она всегда права в таких вещах. «Серый Север»… Так называли себя фрельйордцы, примкнувшие к ним лет десять назад. Они любили громкие слова вроде: честь, долг, память предков. Но Лиора помнила другое: как они пришли — оборванные, перепуганные, с пустыми руками. А теперь вели себя так, будто степь принадлежит им по праву рождения. За двадцать лет кочевой жизни она повидала много таких: сначала напыщенных, потом потерянных.       Внезапно рядом запахло дымом, а потом сестра взяла её руку и мягко подвела к теплу, исходящему от упругого пространства перед ней. Воздух над ним колыхался.       — Так что там со снегом? — не унималась Лиора. Она знала, что эти вопросы раздражали Виеллу. Раньше та с легкостью сбагривала её отцу, но теперь отцу не было дела до дочерей. Кажется, ему больше ни до кого не было дела.       — Снег, ну… Ох, как объяснить-то, — Виелла вздохнула. Её пальцы, сами того не замечая, начали распутывать и заплетать пряди волос Лиоры. — Прислушайся. Слышишь, как потрескивает огонь? Кажется, снег такой же тихий. А ещё… когда его много, он мягкий, как огромная пуховая перина! А снегопад — это когда он кружится в воздухе, вальсирует! Вот так!       Виелла подхватила сестру под руки, легко подняла на ноги. Лиора на миг потеряла равновесие, но крепкие руки тут же её удержали.       И тут Виелла засмеялась громко, беззаботно. Она захлопала в ладоши, каблуки застучали по земле, и она закружилась, напевая ту самую детскую песню — их песню. Лиора, подхваченная ритмом, позволила телу расслабиться. Оно само стало ведомым ветром, улавливая его потоки. Она давно не чувствовала такой лёгкости. Руки и ноги будто отделились, перестали быть её собственными. Звон в ушах от смеха, стука и пения сливался в единый поток, уносящий высоко-высоко, откуда, казалось, можно было разом увидеть весь огромный мир.       Они повалились на траву, задыхаясь от смеха.       — Ха-а… Теперь я просплю, как мёртвая! — Виелла ловила ртом воздух, и её дыхание было громким и влажным рядом с ухом Лиоры. Она всё бормотала, как ей весело и как хорошо, что ночь такая тёплая.       Потом, уже почти шёпотом, она добавила:        — Лиора, на нас смотрят. Думаю, им понравилось, как ты танцевала.       Виелла поднялась, отряхнулась, и её шаги тихо зашуршали, удаляясь. Лиора почувствовала, как щёки защипало — то ли от ветра, то ли от смущения. Она ещё долго лежала на спине, чувствуя, как остывает разгорячённая кожа. В мыслях кружились горы, снег, пропавший отец… Она прислушалась к степи, и та дышала ровно, успокаивающе. Лиора знала, что это обманчиво, что завтра снова будет скрипеть караван, а послезавтра, может быть, грянет то, чего все боятся. Но сейчас она позволяла себя обманывать.       Где-то в темноте уже собиралась гроза, та, что не имеет отношения к погоде. Лиора этого не знала. Она просто напевала под шелест трав и последние трели птиц, мечтая о чудесных столичных целителях, пока сон не укрыл её, тёплый и тёмный, как овчина сестры.

***

      Утро Лиоры началось не с рассвета, а с пронзительных воплей. Она вскочила на ноги. Рука инстинктивно нащупала трость и сжала её, готовясь к удару. Крики сливались в нестройный гул — разобрать слова было невозможно. Прежде чем она успела сориентироваться, чьи-то сильные руки схватили её под мышки и почти потащили по земле. Запах мёда и дыма — Виелла.       — Что? Что случилось? — выдохнула Лиора, едва переставляя ноги.       Сестра не ответила, только крепче сжала её. Они влились в рёв толпы, где голоса женщин звенели от истерики. И вдруг — резкая тишина. Та, что наступает, когда все разом замирают. Но тишина наступила не из-за них.       Раздались шаги — тяжёлые, с лязгом металла о металл. Так ходил только Угул, их негласный лидер. Его голос, грубый и надтреснутый, прорезал тишину:       — Весть пришла. Ноксианское войско движется к Железным горам. Выбора у нас нет. Уходим через перевал Серебряного Хребта.       Тишина взорвалась. Кто-то из девушек разрыдался. Старшие молчали, и это молчание было страшнее криков. Лиору обдало порывом ледяного ветра, налетевшего с равнины — будто сама долина Токоголь выдохнула им в спину предупреждение. Пальцы матери, Мелины, вцепились ей в плечи, и тёплый шёпот коснулся уха:       — Покоя теперь не жди, доченька.       Гвалт возобновился с удвоенной силой.       — Мы не успеем! Дети, старики — они не выдержат подъёма! — надрывались молодые матери.       — Даже если не успеем спуститься с другой стороны, их цель — крепость Делверхолд, не мы! — парировал чей-то мужской голос.       Лиора почувствовала, как в груди закипает что-то горячее и бесполезное. Её не послушают, но молчать было невозможно.       — Ветер! — крикнула она, и собственный голос показался ей чужим, тонким, теряющимся в буре звуков. — Ветер нам попутный, а им — встречный! Если они идут от самого Бессмертного Бастиона, у нас есть шанс успеть!       — У них кони и стальные доспехи, а у нас телеги да колыбели! — отрезала женщина прямо рядом с ней, и в её голосе была горькая правота.       Споры продолжались ещё какое-то время, но в их гул, отчаянный и злой, вплёлся новый звук — короткий, свистящий хлопок, будто рванули туго натянутую струну. Лиора даже не успела понять, откуда он.       А потом что-то ударило её в ногу. Резко, точечно, будто в мышцу вогнали раскалённый гвоздь. Она не закричала — просто не успела. Воздух вышел из лёгких одним толчком, ноги подкосились, и земля стремительно рванулась навстречу.       Падение было мягким. Трава, пыль, чьи-то руки скользнули по плечам, но не удержали. Лиора попыталась опереться на трость, но пальцы не слушались, трость вывалилась. В ноге пульсировало жаром, будто там поселилось что-то живое и злое.       «Лиора!» — чей-то голос, искажённый ужасом, рванул откуда-то сверху, но с каждым мгновением отдалялся, тонул в нарастающем гуле. Лиора попробовала ответить, но язык стал ватным, непослушным. Отчаянье и едкая тошнота, подкатили к самому горлу. Световые блики, мелькавшие в её вечной темноте, погасли, звуки отдалились, превратившись в глухой, подводный гул, а потом и он стих. Абсолютная, звенящая, всепоглощающая. В ней не стало ни боли, ни страха, ни даже её самой.

***

      Сознание вернулось к Лиоре не сразу, а волной тошнотворного гула в ушах и давящей боли в висках. Мир звучал приглушённо, как из-под толстой воды. Она попыталась подняться, но руки и ноги налитые свинцом, чужие, не держали. Яд ещё цеплялся за нервы, замедляя всё внутри.       Ползком, ладонями впитывая холодную, утоптанную землю, она искала опору — трость, палку, что угодно. Пальцы наткнулись не на дерево, а на что-то мягкое и податливое. Кожа? Лиора провела рукой дальше, и подушечки пальцев скользнули по мокрой, густая, ещё тёплая влага, а затем снова нащупали шершавую ткань и твёрдый, холодный край… Ребра. Это был бок человека.       Осознание ударило наотмашь. Она дёрнула руку назад, и тёплая, вязкая жидкость закапала с пальцев. Кровь. Сдавленный визг вырвался из её горла. Она вытерла ладонь о влажную землю. В голове закружился вихрь вопросов, тяжёлых и бессмысленных: «как? кто? почему я жива?» Мысли смолкли, когда до неё снова донеслись крики. Не споры — агония. Пронзительные, рвущие душу вопли, в которых не было ничего человеческого, только чистая, невыносимая боль. Чужие голоса. Голоса людей, гибнущих под чьей-то сталью.       "Что делать? Как помочь?" Она хотела, чтобы это прекратилось, хотела не слышать, не чувствовать этого пронизывающего бессилия. И тогда новый звук врезался в этот ад — мерный, тяжёлый звон металла о камень. Шаги. Кто-то подходил. Совсем близко. И он… не пах. Совсем. Ни кровью, ни потом, ни пылью дороги. От него веяло пустотой и тишиной, будто он был вырезан из самого мороза. И он был огромным. Каждое её пёрышко на шее и запястьях встало дыбом, каждая мышца напряглась, крича инстинктом: "Оно нечеловеческое! Оно раздавит!"       Истерика, долго сдерживаемая шоком и ядом, прорвалась наружу. Лиора закричала, задыхаясь, и начала бить кулаками по земле, по камням, по мокрой от крови грязи и невидным ей телам. Она выла, пока в горле не остался один хрип, а во рту горький привкус жёлчи.       Железная хватка охватила её запястье и рывком подняла в воздух. Она повисла, как мешок с тряпьём, ноги беспомощно подогнулись. От такого близкого контакта кожу обдало леденящим холодом, исходящим от его доспехов. Его дыхание было низким, хриплым, как скрежет камней.       — Давай! — выдохнула она, захлёбываясь слезами. — Убей уже! Чего ждёшь?! Хриплый голос обрушился на неё, тяжёлый и безразличный:       — Ещё одна фрельйордская тварь.       «Нет». Мысль пробилась сквозь панику, ясная и холодная. «Если есть шанс — выживу. Один шанс. Одна фраза». Она собрала остаток воздуха, сжав горло, чтобы голос не дрогнул.       — Я… ноксианка! — выкрикнула она, и слова показались ей чужими, липкими. — Клянусь! Я за Империю! За Нокс…       Воздух кончился. Слёзы душили, ком подкатил к горлу. Предательское тело отказывалось подчиняться.       Он не ударил. Не бросил. Тишина затянулась на секунду, полную ледяного ужаса.       — Значит, так, — голос был на удивление спокоен, почти рассудителен. — А что же ты делаешь среди этих свиней?       Он поверил? Или просто дал ей говорить? Неважно. Это был шанс. «Соври. Соври, если это цена жизни. Заплати её», — пронеслось в голове.       — Я… путешествовала с отцом, — голос сорвался на шёпот. Она сделала усилие, выжимая слова. — Но он погиб в горах… А я… пошла с кочевниками… — Слёзы текли ручьями, смешиваясь с грязью на щеках, но она уже не обращала на них внимания.       — Смотри мне в глаза, когда говоришь!       Жгучая боль пронзила кожу головы — он дёрнул её за волосы, грубо отклонив лицо вверх. Она вскрикнула.       — Я слепа! С рождения! Поэтому… не смогла вернуться в деревню! — это была уже чистая, отчаянная ложь, вылетавшая на одном дыхании.       Он замер. Потом она услышала лёгкий свист воздуха рядом со своим лицом — он провёл чем-то перед её глазами. Рука отпустила волосы. Лиора рухнула на землю, потеряв последние силы. Лязгнул металл — он вытащил верёвку, грубо стянул её запястья.       — Проверим, — произнёс голос сверху, и это прозвучало как окончательный приговор.       А дальше были только отрывистые, чёткие команды, отдаваемые уже не ей. Её мир сжался до боли в запястьях, запаха крови, холода, исходящего от этого человека, и одной навязчивой мысли: «Я выжила. Пока что».

***

      Её повели туда, откуда доносились рыдания — тихие, жалобные всхлипывания девушки. И пока та плакала, Лиора украдкой смеялась. Глухие, сдавленные смешки вырывались из её горла вместе с остатками адреналина. Она выжила. Её ложь сработала.       «Видишь, мама?» — мысль пронеслась остро и ядовито. «Твоя правда не спасла бы мою шкуру. А ложь — спасла. Твои уроки умерли вместе с …». Это была не жестокость, а попытка наспех выстроить стену из цинизма между собой и всепоглощающим ужасом. Если цена за жизнь — враньё, то она заплатит её с лихвой. Если Ноксус даст ей шанс, она будет счастлива. Должна быть.       Стало тише. Её посадили на лошадь — огромное, тёплое, дрожащее под ней животное. Поводья взяла женщина с командным, низким голосом. Дорога до Бессмертного Бастиона тянулась долго. Спутница расспрашивала: об отце, о походах, о том, как она не боялась жить среди «таких свиней». Лиора отвечала заученно, ровно, не задавая вопросов в ответ. «Погиб в горах». Она сказала это так легко, будто всю жизнь только и делала, что хоронила близких. Но ведь она сама не знала правды. Мать не сказала ни «мёртв», ни «жив» — просто: «Отец ушёл в горы». И всё.       Лиора вдруг поймала себя на том, что сжимает одежду так, что суставы заныли. Откуда она взяла, что он погиб? Потому что не вернулся? Потому что мать перестала жечь свечу по вечерам? Она заставила себя разжать пальцы. Какая разница. Жив он или мёртв — его нет. И не было уже много лет. Но вопрос застрял под рёбрами, как заноза.       Она говорила и о других. О Севьере и его «уродцах». «Они заслужили», — думала она, заставляя себя в это поверить. Думала о сестре и матери. «Они останутся в памяти. И всё… Я не знаю, что случилось».

***

      Дорога была долгой и утомительной даже для конного отряда. Воины, казалось, не видели в ней угрозы — её не волокли на верёвке, как тушку, а позволили ехать, иногда даже давая попить. Странная милость Империи, которая, как она слышала, не брала рабов. Ты либо становишься своим, либо перестаёшь быть вообще.       Её разбудили глубокой ночью. По редким, сонным трелям птиц и сухому, прохладному ветру, несущему запах камня и пыли, трудно было понять точное время. Сняли с лошади и повели — в холод, под землю. Воздух стал сырым и спёртым. Ноги почти не болели, зато руки горели огнём — ссадины на костяшках напоминали о её истерике. «Урок: не бить голыми руками по камням», — с горькой иронией подумала она.       Всю ночь она лежала на холодном каменном полу камеры, слушая, как соседей обливают водой, как они бранятся или дерутся. Она не издала ни звука. Лежала, уставившись в свою непроглядную темноту, пока звуки не сменились криками птиц, а затем нарастающий гул города над головой.       Где-то за стеной завыл мужчина то ли от боли, то ли от потери. Лиора зажала уши ладонями, но вой просачивался сквозь пальцы. «Мама, — подумала она впервые за много часов. Виелла». Она не знала, живы ли они. Не знала, оплакивать их или надеяться. И это незнание было хуже любой боли. Она лежала, уставившись в темноту, и представляла голос сестры. Тёплый, живой: «Ты же обещала меня не бросать», — шепнула она в камень, но камень молчал.       Раз в день приносили еду — безвкусную похлёбку. И раз в день выводили нескольких человек. Никто не возвращался. На казнь? На каторгу? В небытие? Лиора гадала, но страх был приглушённым, далёким, как будто всё происходило не с ней. Так прошло несколько дней.       Наконец пришла её очередь.       Её вывели на улицу, прижали спиной к шершавой стене.       — Попробуешь бежать или солжёшь — прикончим на месте, — голос стража был будничным, без злобы.       Допрос был долгим. Кто она? Как оказалась с кочевниками? Она отвечала сухо, повторяя выверенную легенду, как молитву. Пока не спросили имя.       — Л-Лиора, — голос дрогнул. Фамилию? Бесполезно врать. Сейчас узнают. Она молчала, опустив голову.       — Лио-ра, — отчеканила женщина-дознаватель, и Лиора услышала скрип пера по пергаменту. — Значит, пойдёшь работать в таверну. С такой, как ты, хлопот не оберёшься, но что поделать. Будешь пахать на благо Империи. Тащите её в «Обманчивый Оплот». Густав обрадуется!       По городу её вели долго — слишком долго. То ли стражники заблудились в лабиринте узких улочек, то ли специально водили кругами, чтобы посмеяться над слепой. Ноксус звучал вокруг громко и агрессивно: лязг молотов, грохот телег, резкие окрики на странном, растягивающем гласные диалекте столицы. Наконец её толкнули в какой-то переулок, всучили в руку сложенный лист бумаги.       — Прямо до первой стены. Стучи в дверь, отдашь бумагу трактирщику. Не проспи.       Их смех удалился вместе с шагами. «Решили поиздеваться», — подумала Лиора без особой злости. Обида стала для неё роскошью. Она щёлкнула языком, прислушалась к эху. Стены стояли близко, образуя чёткий коридор. Она пошла, вытянув перед собой руку с бумагой, щёлкая пальцами и читая пространство, как когда-то читала речной шёпот. Несколько раз спотыкалась о неровности камней, но шла.       Стучать не пришлось. Дверь с громким скрипом распахнулась сама, и на неё пахнуло волной тепла, перегара, хмеля и человеческого пота. Кто-то тяжелый и нестабильный налетел на неё, обдав кислым дыханием. Сердце ёкнуло, качнувшись в груди. Прежде чем она сообразила что-либо, её уже втащили внутрь, и грубый голос прогремел над ухом:       — Чтоб тебя разорвало! Опоздала, бестолочь слепая! Вот! — в руки сунули комок ткани. — Платье. Шуруй на второй этаж, третья дверь справа. Быстро! Сегодня народу — тьма! Будешь развлекать!       — Да вы издеваетесь?! — вырвалось у неё, но хозяин, Густав, уже отвалился, что-то крича в сторону кухни.       «Шуруй… Правда, «шуруй»?» В голове, уже поднимаясь по скрипучей лестнице, она перебирала все известные ругательства. «Так не издевались даже…» Но мысль оборвалась, наткнувшись на недавнее прошлое. Над ней издевались иначе. Холодно и беззвёздно. А это… это было грубо, но буднично.       Найдя на ощупь дверь, она зашла в помещение, пахнущее пылью и мышами.       — Это будет невыносимо! — прошипела она и с досады ударила кулаком по косяку. Острая боль вспыхнула в содранных костяшках, и она пискнула, съёжившись. Спина медленно сползла по стене вниз, пока она не села на пол, закрыв лицо руками. — Ах, издеваются ли трактирщик и стража? — дыхание сбивалось, переходя в короткие, яростные пыхтения. Кричать нельзя. Ломать всё вокруг — тем более. Остаётся только это тихое, бесполезное кипение внутри.       Она сидела на полу, прижимая колени к груди, и вдруг поняла: она не знает, по кому плакать. По матери, которая молчала и боялась? По сестре, которая смеялась и танцевала? По отцу, который ушёл и даже не обернулся? Она не знала. Но слёзы всё равно текли солёные, бесполезные, свои.       В конце концов, пришлось подниматься. Делать нечего. Она на ощупь облачилась в платье — дешёвое, колючее, с короткими рукавами, оставляющими руки открытыми. Руки… и перья на них. Она нашла в углу какую-то тряпицу и грубо обмотала запястья, скрывая чёрный с лазурным отливом пух. Потом оторвала ещё одну полосу от подола — и завязала её на глазах, поверх уже привычной темноты. Пусть хоть так не видят. Пусть хоть так оставят в покое.