Глава 1: Часть 2

***

      Первые дни слились для Лиоры в одно долгое, шумное впечатление. Её мир, раньше ограниченный длиной верёвки в поле, теперь уместился в нескольких комнатах, но оказался невероятно плотным и сложным.       Лиора быстро поняла, что «Обманчивый Оплот» — это не просто место, где подают еду и выпивку. Густав платил особый «налог на увеселение», и некоторые из его девушек, включая болтливую Элси, работали не только официантками. Вечерами, когда музыка становилась томной, а свет приглушённым, некоторые из них поднимались с гостями наверх. Густав, как выяснилось, был не просто трактирщиком, а своего рода управляющим, строго следившим за порядком и безопасностью, как своих девушек, так и гостей Он сразу определил Лиору в другую «категорию» — слепая, неопытная, да ещё и с перьями. «Из тебя, девка, даже посуду толком мыть научиться надо, не то что… — он махнул рукой, не договорив. — Будешь по кухне да по залу. И не суйся не в своё дело». Это было не проявление жестокости, а чёткое, прагматичное распределение обязанностей. Лиора, с облегчением принявшая эти правила, редко пересекалась с девушками в их «особые» часы, а те, в свою очередь, видели в ней странную, но безобидную помощницу, которая не составляла им конкуренции.       Но ни в одной из этих комнат не пахло мёдом и дымом, ничьи пальцы не заплетали её волосы. Иногда по ночам она просыпалась от собственного крика — ей снилось, что она снова трогает холодное, липкое тело и не знает, мать это или сестра.       Утро начиналось со скрипа её двери и голоса Густава: «Вставать, соня! Город сам себя не накормит!». Она помогала готовить зал к открытию. Руки, уже зажившие, но всё ещё чувствительные, выучили шершавость каждого стола, липкие пятна на некоторых, холодную гладь жестяных кружек. Берта, кухарка, фыркала, но терпеливо направляла её руку к котлу с похлёбкой: «Не выше края, слепая! Иначе обожжёшься, а мне отмывать». Она научилась. Научилась разливать эль одной рукой, подставляя палец под край кружки, чтобы почувствовать, когда он наполняется. Густав, наблюдая, одобрительно хмыкал: «Уже не так бестолково». Научилась отличать по шагам и запахам постоянных гостей: солдата Драва, от которого пахло сталью и маслом; моряка с Восточных доков, приносящего запах соли и странных специй; парочку влюблённых учеников из Академии, чьи руки над столом излучали едва уловимое, щекочущее кожу тепло — остаточное свечение лабораторных опытов.       Магия была везде, и Лиора ощущала её не зрением, а кожей и странным внутренним зудом где-то в груди. Когда Густав, бормоча, щёлкал пальцами у камина, чтобы разжечь огонь, она чувствовала, как воздух на миг сжимается, а затем выдыхается жаром. Когда торговцы за угловым столиком обсуждали «осветительные кристаллы», её пальцы непроизвольно постукивали по подносу — тянуло к тому месту, откуда доносился разговор. Она ничего не понимала, но запоминала: слова, интонации, эту странную вибрацию в воздухе, сопровождавшую малейшее волшебство.       Она запоминала всё — но не могла вспомнить, какой у матери был голос, когда та говорила «я люблю тебя». Кажется, мать вообще никогда этого не говорила. Или говорила, но Лиора не расслышала за шумом ветра?       Рабочая неделя в «Обманчивом Оплоте» клонилась к концу, и усталость витала в воздухе гуще табачного дыма. Лиора чувствовала её кожей — в замедленных движениях посетителей, в чуть более резких окриках Густава, в том, как Элси, проходя мимо, вздыхала так, будто несла на плечах всю тяжесть мира.       Сегодняшним воплощением этого общего состояния стал оберег Вельвиры. Небольшой ладанный мешочек, зашитый серебряной нитью, обычно излучал едва уловимое, успокаивающее тепло — нечто вроде барьера от слишком навязчивых взглядов и случайного негатива. Но сегодня с ним явно было что-то не так. Он не просто не работал — он, как казалось Лиоре, забирал энергию. Стоило ей приблизиться к Вельвире, которая мрачно курила в служебном проходе, как в висках начинала стучать тупая, грызущая боль. В воздухе висел не запах защитных трав, а что-то прогорклое, электризующее.       — Опять эта шарлатанка с Базарного ряда подсунула брак, — сквозь зубы процедила Вельвира, сжимая в кулаке мешочек. Её голос, обычно бархатный и уверенный, был напряжённым. — Ползарплаты отдала, а эта дрянь теперь не охраняет, а давит. Чувствуешь?       Лиора кивнула, потирая виски. — Как будто гул в ушах, только… внутри черепа.       — Вот именно. Магия для бедных, — с горькой усмешкой бросила Вельвира и швырнула оберег в угол, где тот лежал, как мёртвый камень. — Ничего по-настоящему сильного за разумные деньги не купить. Всё либо для генералов, либо для богатых домов. А мы обходись треснувшими чарами.       Этот маленький крах бытового волшебства задал тон вечеру. Лиора, разнося заказы, улавливала обрывки похожих историй. Двое ремесленников у окна спорили о том, как быстро тускнеют «вечные» светящиеся краски на их вывесках. Пожилой солдат у стойки показывал товарищу свой старый, когда-то самонагревающийся котелок, который теперь лишь слегка теплился, едва отгоняя холод.       — И не починишь! — гремел солдат. — Скажи какому-нибудь магу — он вдесятеро дороже нового возьмёт. Проще на толкучке новый бракованный купить.       Магия в Ноксусе, поняла Лиора, была как дешёвые сапоги: с виду надёжные, а на деле вечно протекали, натирали и ломались в самый неподходящий момент. Она ощущала это всё острее других. Её внутренний, необъяснимый «компас» болезненно реагировал на эти искажённые, угасающие поля. У неё даже на мгновение промелькнуло странное ощущение, будто по её собственной, вечной темноте пробежала рябь, слабая и далёкая, как отблеск на воде. Она замерла, но ощущение исчезло, оставив после себя лишь лёгкое головокружение и горьковатый привкус на языке. Наверное, устала, — отмахнулась она.       Позже, когда основной наплыв гостей схлынул, Лиора мыла кружки у большой каменной раковины. Рядом, за стойкой, Густав ворчал, пересчитывая выручку, а двое его знакомых извозчиков, братья с одинаково хриплыми голосами, догуливали последний кувшин сидра.       — … вот тебе и вся их магия, — бормотал Густав, звонко откладывая монеты. — Дорого, ненадёжно, а попробуй без неё — конкуренты сожрут. Освещение, обогрев, защита от прослушки… Сплошная головная боль.       — А ты слышал, Густав, про ту, что в предгорьях Серебряного Хребта сейчас бродит? — вдруг оживился один из братьев.       — Какую ещё? Шарлатанов там каждый куст рождает.       — Не, это другое. Байки ходят. Целительница, — голос извозчика понизился, приобретя оттенок суеверного почтения. — Говорят, кожа у неё, как вечернее небо — сиреневая. И рог во лбу, один, прямой.       Лиора замерла, перестав тереть кружку. Её пальцы сами сжались вокруг гладкой глины.       — Рогатая? — фыркнул Густав.       — Да! — вмешался второй брат. — Болтают, она не от мира сего. Лечит всех подряд. Ничего не берёт. Ни монет, ни поклонений. Раненых солдат с обеих сторон сторон перевязывает, крестьян от лихорадки спасает…       Последние слова повисли в воздухе, словно заряженные тишиной. Лиора почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Сиреневая кожа. Рог. Это звучало не как реклама базарного знахаря, а как фрагмент древнего мифа, занесённого в суровую реальность Ноксуса случайным ветром.       — Сказки, — буркнул Густав, но уже без прежней уверенности. — Та, о которой ты говоришь… она просто хорошая целительница. И жива наверняка только потому что ни во что не лезет. Вообще. Ни в политику, ни в войны. Просто лечит…       — Потому и жива, наверное, — философски заметил Келван, допивая сидр. — Кому нужна целительница, которая всем помогает? И Дарквиллу, и его врагам? Лучше уж не трогать, мало ли что.       Разговор перекинулся на цены на овёс. Но Лиора уже не слушала. Она стояла, сжимая мокрую тряпку, и в её сознании, лишённом зрительных образов, возник причудливый облик. Это не была надежда, она давно разучилась надеяться. Это было что-то другое — острый, болезненный интерес. Зерно легенды упало в подготовленную тревогой и болью почву.       Позже, лёжа в своей комнате, она не думала о сломанных оберегах и жадных магах. Она думала о сиреневой женщине в горах. О том, что где-то существует сила, не встроенная в ноксианскую машину выгоды и власти. Сила, которая просто… помогает.       Днём, в разгар толчеи, она становилась невидимой. Стоя у стойки или протирая столы, она подслушивала. Обрывки сплетен, жалоб на цены, рассказов о дальних походах. «…а говорят, Дарквилл совсем из ума выжил…» — шипел один голос. «…моего племянника не взяли в каменщиков, ум слабый…» — всхлипывал другой. Мир Ноксуса был огромен, сложен, жил своей жизнью — и у него не было до неё дела. Она была песчинкой, но теперь — песчинка, которая знала расписание доставки бочонков и помнила, кто из гостей платит щедро, а кто вечно «забывает» монету.       Вечера были другими. Зажигались магические светильники (от них исходило ровное, чуть звенящее тепло), и в таверне начиналась музыка. Кто-то доставал дудку, кто-то бил в барабан. Лиора, закончив с работой, стояла в тени у лестницы и слушала. Она уже знала все баллады. Её голос, тихий и чистый, иногда сливался с общим хором. Однажды весёлая Элси, другая служанка, схватила её за руку и потянула в круг танцующих. Лиора отбивалась, смеясь и смущаясь, но каблуки Элси отбивали такой залихватский ритм по полу, что ноги сами начинали притопывать.       Она отбивалась, смеясь, но вдруг поймала себя на том, что смех звучит чуждо. Когда она в последний раз смеялась вот так — беззаботно, с кем-то, кто держит за руку? Виелла. Сестра всегда тянула её танцевать, не спрашивая, хочет ли она. Лиора моргнула, прогоняя видение, и позволила Элси увлечь себя в круг. Хотя бы на одну песню.       И вот сейчас, после такого дня, её ноги и руки ныли приятной усталостью, а голова была тяжёлой от впечатлений, как от крепкого вина. Она сидела с Густавом за ужином на маленькой кухне таверны. Первый полноценный приём пищи за долгое время. Тушёная баранина с корнеплодами, пахнущая лавром и чесноком, тёплый хлеб. Она ела медленно, смакуя каждый кусок, и думала, что похожа на подобранного на улице котёнка: толку от неё пока мало, но кормят и даже ругают с какой-то странной заботой.       Густав был человеком дела. Он мог и борщ сварить так, что пальчики оближешь, и бочку починить, и разнести вдребезги наглого посетителя одним взглядом (как говорила Элси). А ещё он умел подражать соловьям — так неестественно и громко, что Лиора всегда вздрагивала и фыркала.       — Поела? Ну что ты хлеб ковыряешь, это же не… — не успел он договорить, как подавился сам. Откашлявшись, проворчал: — Вот всё ты! Молча надо есть.       Лиора уловила в его ворчании знакомую ноту — не злости, а скорее досады на собственную неловкость. Она уже научилась различать эти оттенки.       — А я-то что? — удивлённо подняла голову в его сторону. — Может, мне и вас так покормить, глядишь, и давиться не будете, — ехидно тараторила она, чувствуя, что сегодня он в духе.       — Будешь ёрничать — отправлю мыть полы в погреб, — последовал ожидаемый ворчливый ответ. По грохоту пустой кружки о стол она поняла, что он закончил, а значит, и ей пора.       — А не боитесь, что всю грязь пропущу? — не удержалась она.       Густав шлёпнул ладонью по столу, заставив дребезжать посуду. Хиханьки закончились.       — Марш в комнату, раз вздумала пререкаться! — прорычал он без настоящей злости.       Обидно, что не дал дожевать, но сама виновата. Лиора встала, намеренно задела локтем свою пустую кружку, чтобы она с грохотом покатилась по столу, и с «лицом победителя» (как ей казалось) промаршировала к двери, под аккомпанемент его осудительного цыканья.       — Вот ведь вредная девка! — донёсся вслед голос, в котором она явственно различала сдержанную усмешку.       Сытая и уставшая, она завалилась на свою узкую кровать на втором этаже. Шум таверны снизу доносился приглушённо, убаюкивающе. Надо завтра встать пораньше, пронеслось в голове, привести себя в порядок, а то дядя Густав будет ворчать за неопрятность. Мысль не вызвала страха, лишь лёгкое раздражение. Она уже привыкала к этой суете. Только бы накопить немного денег, узнать дорогу… Кто-то из гостей сегодня говорил о храме в верхнем городе, где жрицы совершают чудеса исцеления. Попасть бы туда.       Так, погружённая в робкие мечты, она и уснула под далёкий гул ноксианской столицы — города, который становился её новым домом.

***

      Следующие дни и недели чередовались, как приливы. То народу было столько, что казалось, стены треснут, и стража позволяла себе лишнего, требуя выпивку в долг. То наступала мёртвая тишина, и Густав ходил, хмурый, как туча, подсчитывая убытки. Прошло около двадцати дней, и в этой суматохе Лиора с удивлением поняла, что больше не прикладывает к глазам утренние примочки из трав. Она просто забыла. И ещё она поняла, что ходит по таверне уже без трости, которую Густав подарил в первый день. Её мир, раньше простиравшийся ровно настолько, насколько хватало длины верёвки, теперь был этим шумным, пахнущим элем и дымом залом, кухней, своей комнаткой и порогом, за который она пока боялась выходить одна.       А по вечерам, когда начиналась музыка, она уже не просто стояла в стороне. Она тихо подпевала, узнавая каждую песню. И когда скрипка заводила грустную балладу о далёких горах, её голос, чистый и немного дрожащий, плыл вместе со всеми, растворяясь в тёплом, густом воздухе таверны «Обманчивый Оплот».       Тусклый световой шар в дальнем углу мигал, словно на последнем издыхании. Он едва освещал три стола, заваленные пустыми кружками и липкими от пролитого эля пятнами. Именно сюда, в этот островок относительной тишины в море вечернего гама, Лиора отступила с тряпкой в руках. Шум таверны — грохот посуды, смех, споры, дикий вой какой-то пьяной песни — был здесь приглушённым, дальним гулом. Она вытирала столешницу, механически повторяя движения, и думала, как здорово выучила это место: четыре шага от выступающей балки, запах старого дерева и сырости от каменной стены. Здесь она могла перевести дух.       Запах пришёл раньше голоса: тяжёлый, сладковато-кислый дух перегара, перемешанный с потом и едкой металлической пылью. Пахло им, торговцем скобяным товаром Лорном. Он уже пялился на неё весь вечер. Лиора замерла, надеясь, что он пройдёт мимо.       Но тяжёлые сапоги громко ступили прямо перед ней, преграждая отход к проходу. Грубая, шершавая лапища схватила её не за запястье, а выше, за сгиб локтя, поверх тонкой ткани рукава. Пальцы впились в мышцу.       — Эй, пташка… — его голос был хриплым, влажным, слишком близким. — Чего в темноте копошишься? Дай-ка на тебя поглядеть получше…       Он потянул её к себе. Воздух вокруг Лиоры словно загустел, превратившись в холодную, тягучую смолу. Она не могла пошевельнуться. Мысли разбились о панику, звенящую в висках. Не трогай. Я не отсюда. Я не такая. Она попыталась дёрнуть руку, но его хватка была железной. Его дыхание, густое, пахнущее чесноком и тёмным элем, ударило ей в лицо.       — Я… я работаю… — выдавила она шёпотом, и собственный голос показался ей жалким, чужим.       — Работа — она разная бывает, — просипел Лорн, наклоняясь ближе. — Я Густаву монету брошу. Хорошую. Чего ты? Просто посидим, обнимемся… Тебе, слепой, наверное, приятнее, когда трогают, а? Чувствительнее же…       Слова «просто обнимемся» вонзились в неё, как отравленный шип. Их обыденность, это спокойное предположение, что её можно купить, потрогать, использовать, потому что она «слепая», «чувствительная», «не такая» — вызвало волну тошноты. Всё её тело, каждое пёрышко на шее, сжалось в комок ледяного ужаса. Она видела перед собой не этого толстого торговца, а вспышку памяти: детские дразнилки, шёпот «уродина», ощущение себя выставленной на показ. Она оцепенела. Полная, беспомощная тишина внутри. И тогда из темноты за спиной Лорна раздался голос. Не громкий, но настолько отточенный и спокойный, что он прорезал гул зала, как лезвие.       — Лорн.       Торговец вздрогнул, но не отпустил Лиору.       — Отпусти девочку. Она не из твоего меню.       Лиора узнала этот голос по густому, пряному шлейфу духов — пачули, корица, что-то дорогое и неуловимое. Вельвира. Она подошла неслышно.       — Да брось, Вельвира, — заворчал Лорн, но в его голосе уже прокралась неуверенность. — Я по-хорошему. Ей же, небось, скучно одной в темноте…       — Я сказала — отпусти, — повторила Вельвира, и в её интонации появилась опасная, сладковатая текучесть. — Или ты хочешь, чтобы Густав вспомнил про твой долг в тридцать серебряных? И чтобы я рассказала, как ты в прошлый раз порвал мне платье, которое потом пришлось списывать со счета?       Молчание повисло на миг. Затем пальцы Лорна разжались так резко, что Лиора едва удержалась на ногах, отступив к стене.       — Ладно, чёрт с тобой… Ишь, целый легион защитниц, — пробурчал он и, шаркая сапогами, растворился в толпе.       Ужас не отпустил сразу. Лиора стояла, прислонившись к прохладному камню, и слушала, как её собственное сердце колотится где-то в горле. Дрожь мешала дышать. Рука — на этот раз лёгкая, но уверенная — легла ей на локоть.       — Пойдём. — сказала Вельвира без лишних слов и повела её не в зал, а вглубь, через тряпичную завесу, в узкую подсобку, где пахло деревянной стружкой, выветрившимся вином и пылью.       Дверь закрылась, отсекая основной гул. Вельвира выпустила её руку, и Лиора услышала мягкий звук — о деревянную бочку ставили маленький стакан.       — Выпей. Не залпом, а то захлебнёшься.       Лиора с дрожью в пальцах нащупала гладкий стеклянный край, поднесла к губам. Жидкость обожгла горло горьким, травяным пламенем. Она кашлянула, и слёзы брызнули из глаз. Но дрожь понемногу отступала, сменяясь жаром в груди.       — Спасибо, — прохрипела она.       — Не стоит, — отозвалась Вельвира. Послышался тихий щелчок, а затем — сладковатый запах дыма от тонкой самокрутки. Тлеющий кончик в темноте был для Лиоры единственной точкой отсчёта. — Но запомни, пташка: здесь замирать — всё равно что соглашаться. Они твой страх за приглашение принимают. Молчание для таких, как Лорн, — это «да».       — Я… я не смогла пошевелиться, — призналась Лиора, и её голос прозвучал обиженно, по-детски.       — Потому что ты боишься не его, — Вельвира выдохнула дым. Лиора почувствовала, как лёгкое облако касается её лица. — Ты боишься самой мысли. Что станешь вещью. Знакомое чувство.       Это было настолько точно, что Лиоре нечего было возразить. Она молчала.       — Вот тебе урок нахаляву, — голос Вельвиры приобрёл деловой, почти учительский оттенок. — Варианта два. Первый: научиться кусаться. Колено — в пах, каблук — по голени, крик «Пожар!» или «Густав, здесь крыса!» — что угодно, чтобы шум поднять. Второй: не соваться в такие углы, где тебя могут прижать. Держись на виду у Борка или на кухне у Берты. Выбирай.       — А ты? — тихо спросила Лиора. — Как ты… справляешься?       Вельвира коротко, беззвучно рассмеялась. Дымный запах стал резче.       — Я, милая, давно перестала бояться. Я этот страх в оружие превратила. Но это уже дорогое обучение. А сейчас… — она потушила самокрутку о бочку, звук был похож на тихое шипение. — Возвращайся к работе. И смотри в оба. Хотя, поправка — слушай в оба.       Она не сказала «не болтайся», «будь осторожней». Её совет был практичен и лишён жалости. В этом и была её доброта. Она открыла дверь, и шум таверны ворвался в подсобку.       — И, Лиора? — Вельвира задержалась на пороге. — Он больше не полезет. Я с ним поговорила. По-своему.       Дверь закрылась. Лиора стояла одна в темноте, сжимая пустой стакан. Жжение в горле утихло, но внутри осталось другое — холодный, твёрдый комок осознания. Оцепенение — это приглашение. Здесь не выживали, замирая. Здесь выживали, кусаясь. Или находя тех, кто научит, как не дать себя укусить.       Она поставила стакан на бочку и вышла обратно в гул зала. Теперь она шла не просто так, а прислушиваясь к шагам вокруг, держась ближе к знакомому скрипу половой доски у стойки, где обычно стоял Борк. Урок был выучен. Ценой страха, но выучен.

***

      Тот день начался с неправильной тишины. Обычно утро в «Обманчивом Оплоте» встречали грохотом задвигаемых ставней, криками разносчиков и гулом просыпающегося города. Сегодня же снизу доносился лишь приглушённый шёпот, прерывистый, как дыхание загнанного зверя. Шарканье ног по полу, скрип скамьи, но ни смеха, ни звонких голосов. Густав пришёл к ней сам, что уже было необычно.       — Сегодня сиди тут, — сказал он, и его голос был лишён привычной ворчливой теплоты. Он звучал плоско и остро, как лезвие. — Не высовывайся. Дверь оставлю открытой — если позову, услышишь.       Он ушёл, и Лиора осталась сидеть на кровати, слушая эту зловещую, могильную тишину снизу. Она напевала вполголоса, чтобы заглушить тревогу, пальцы бесцельно водили по шершавой стене. За окном город тоже затаился. Это было не отдыхом, а замерзанием. Так прошёл весь день.       Вечером Густав снова зашёл. От него пахло холодным потом и чем-то металлическим — страхом.       — Всё. Борам Дарквилл мёртв, — выдохнул он, будто сбрасывая камень с плеч, но в его тоне не было радости. — Корону, говорят, на куски разнесли. Власть не по наследству больше. Теперь будет… по-другому.       Он ушёл, плотно прикрыв дверь. Лиора ловила обрывки разговоров снизу. Слова были чужими и далёкими, как гром за горой. Ей было всё равно. Её мир по-прежнему умещался между кухней и её комнатой. «Какая разница, кто на троне? Лишь бы дядя Густав не стал злее, и еду приносили», — подумала она с цинизмом, которому научил её Ноксус, и крепко заснула.

***

      Время в Ноксусе текло иначе — не рекой, а расплавленным металлом: быстро, обжигающе, оставляя ожоги там, где зазеваешься. Лиора не заметила, как пролетели полтора года. Сезоны сменились, а вместе с ними сменилась и жизнь в империи. Слово «Трифарикс» теперь звучало в таверне так же часто, как заказ на эль. Говорили о «Мощи», «Предвидении» и «Хитрости». Рассказывали, что новый правитель, Свейн, отозвал войска из далёкой Ионии — не из милосердия, а потому что «война должна кормить, а не пожирать». Это называли «расчётом». Лиора мало что понимала, но улавливала общее настроение: страха стало меньше, определённости — больше. Даже если это была определённость железной руки.       Таверна процветала. Появились новые девушки. Одни, как и она, мыли, убирали и подавали. Другие, улыбчивые и надушенные, поднимались с гостями наверх. Густав, теперь уже официально плативший «налог на увеселения», называл это «лёгкими деньгами для умных красавиц». Лиора злилась, когда пьяные гости путали её с ними, хватая за рукав. Но у неё появилась защита. И настоящий друг.       Вельвира была непохожа на других. Она не жаловалась и не ныла. Она говорила, что «природа одарила её необыкновенной красотой», и смеялась над своей же самоуверенностью. Иногда Лиора ловила себя на том, что ждёт её голоса — низкого, чуть хрипловатого, который всегда появлялся рядом, когда становилось тошно. Вельвира не спрашивала, как дела. Она просто приносила обед, будила пораньше, если Лиора просила, и молча вставала между ней и пьяным хамьём. Однажды, когда пьяный грубиян оказался особенно настойчив, Вельвира вновь вписалась между ними, и её холодное, отточенное: «Ты не того толка, дружок», — заставило мужчину ретироваться. Она была якорем в этом море пошлости.