Часть 2. Гостиница для душ

30 апреля 1873 года Я не писал вчера. Не потому, что не хотел. Потому что не мог вспомнить, как это делается. Смешно, правда? Образованный человек, автор диссертации, защищённой в Мадридском университете, вдруг забыл, как держать перо. Я сидел за столом, сжимал его в руке и смотрел на свои пальцы, как мартышка на часы. Они двигались не так. Сжимались не с той силой. Я знал, что это перо. Я знал, что им пишут. Но моя рука отказывалась подчиняться. Это длилось, наверное, час. Может, больше. Я просто сидел и пытался вспомнить — как? Какое усилие нужно приложить, чтобы буквы легли на бумагу? Я смотрел на свои пальцы и не узнавал их. Они были моими — те же шрамы, та же родинка на указательном — но двигались так, будто принадлежали кому-то другому. Кому-то, кто только учится пользоваться человеческой рукой. Потом отпустило. Внезапно, как отпускает лихорадка. Я написал эти строки и перечитал их три раза, проверяя, мои ли. Буквы ложились ровно, как всегда. Почерк был моим. Они мои. Кажется.

***

1 мая 1873 года Сегодня я нашёл в кармане своего пальто записную книжку. Не свою. Старую, потрёпанную, с обгоревшим краем — будто её пытались сжечь, но она не сгорела. Внутри — записи доктора Мендосы, которых я раньше не видел. «19 февраля. Оно говорит со мной во сне. Голос нежный, как у матери. Уговаривает перестать бороться. Говорит, что так будет лучше. Что я устал. Что я заслужил покой. И самое страшное — я начинаю ему верить». «22 февраля. Сегодня оно впервые коснулось меня. Я спал и проснулся от того, что кто-то гладил меня по лицу. Тёплая, сухая ладонь. Я открыл глаза — никого. Но щека горела, как от пощёчины. Я подошёл к зеркалу. На щеке — красный след. Пять пальцев. Но не моих. Пальцы длиннее, чем у меня. Чужие». «25 февраля. Я перестал чувствовать вкус еды. Всё одинаковое — пепел. Даже вода. Даже вино. Я жую и глотаю, но язык ничего не передаёт. Интересно, это оно забирает мои чувства по очереди? Что следующим? Осязание? Зрение? А может быть — память? Иногда я ловлю себя на том, что не могу вспомнить лицо своей жены. Оно расплывается, как акварель под дождём». Я захлопнул книжку и долго сидел, глядя в стену. Потом пошёл на кухню и отрезал кусок хлеба. Положил в рот. Жевал. Проглотил. Никакого вкуса. Я отрезал ещё. Сыр. Хлеб с сыром. Потом налил вина. Потом попробовал всё подряд — оливки, вяленое мясо, даже сахар. Пустота. Я чувствую текстуру языком — хлеб мягкий, сыр твёрже, сахар хрустит. Но вкуса нет. Совсем. Как будто мой язык умер, но продолжает шевелиться по привычке, как хвост убитой змеи. Я сел на пол прямо посреди кухни и засмеялся. Потом заплакал. Потом снова засмеялся. Кажется, я схожу с ума. Или оно уже начало забирать меня по частям.

***

2 мая 1873 года Сегодня случилось то, что я должен записать, пока ещё помню. Утром я проснулся в своей постели. В своей — я помню, как ложился вчера в кабинете, в кресле, потому что боялся подниматься наверх. Но проснулся в спальне. На кровати доктора Мендосы. Раздетый. Под одеялом. Будто проспал здесь всю ночь. Я сел и попытался вспомнить, как сюда попал. Ничего. Провал. Несколько часов выпали из жизни, как страницы из книги. Я осмотрел комнату. Всё было на своих местах. Но на тумбочке стоял стакан воды. Наполовину пустой. И рядом — часы доктора Мендосы. Карманные, серебряные, с гравировкой на крышке: «Карлосу от любящей жены. 1860». Он никогда не снимал их. Они лежали там, будто ждали меня. Я не брал их. Я даже не знал, где они были после его исчезновения. Но они здесь. Я взял часы в руку. Они шли. Заведённые. Тёплые от человеческого тепла. Чьего? Я выронил их и выбежал из комнаты. Спустился вниз. В кабинете всё было как вчера. Дневник открыт на той странице, где я писал о потере вкуса. Перо лежит рядом. Чернила не засохли. Я писал сегодня ночью? Но я спал. Или не спал? Или это писал не я? Я посмотрел на последние строки. Моим почерком там было дописано: «Вкус возвращается. Всё стало сладким. Слишком сладким. Даже вода. Даже воздух. Даже темнота на вкус как мёд». Я лизнул губы. Воздух был сладким. Приторно-сладким, как гниющие цветы. Как тот запах, который я почувствовал в первый день, войдя в этот дом. Я закрыл дневник и убрал в ящик стола. Запер на ключ. Ключ положил в карман. Глупо, конечно. Если оно может писать моей рукой, то и ключ найдёт. Но мне стало легче. Иллюзия контроля.

***

3 мая 1873 года Три дня без вкуса. Три ночи с провалами в памяти. Я просыпаюсь в разных местах — в кресле, на полу в гостиной, на веранде, однажды в подвале у самой двери в пещеру. Я не помню, как туда попадаю. Не помню, что делаю. Сегодня проснулся в ванной. Стоял перед разбитым зеркалом и смотрел на свои руки. Они были в земле. Под ногтями — чёрная, влажная земля. Я копал? Где? Зачем? Я отмывал руки час. Вода становилась коричневой, потом светлела, но мне всё казалось, что земля остаётся. Что она въелась в кожу. Что теперь я всегда буду чувствовать этот запах — сырой земли, подвала, могилы. После обеда (я не чувствую вкуса, но жую по привычке) я сидел в кабинете и пытался читать записи доктора. Вдруг услышал шаги наверху. Не ночные шаги — дневные. Лёгкие, быстрые. Как будто кто-то бегает по коридору. Я поднялся. Шаги стихли, как только я вышел на лестницу. Прошёлся по второму этажу — пусто. Заглянул во все комнаты — пусто. И вдруг услышал смех. Детский смех, доносящийся из комнаты в конце коридора. Из той самой, которую я запираю. Я подошёл к двери. Щеколда была на месте. Я отодвинул её и вошёл. Комната была пуста. Никого. Но на подоконнике сидел маленький комочек грязи. Свежий, влажный. И на полу — следы. Маленькие следы босых ног, ведущие от окна к стене и обрывающиеся. Я проследил их глазами. Они вели прямо в стену. В том месте, где стена соприкасалась с полом, была щель. Тонкая, почти незаметная. Но достаточная, чтобы в неё пролез ребёнок. Или что-то, что было ребёнком когда-то. Я присел на корточки и заглянул в щель. Оттуда пахнуло холодом и тем же сладким запахом. И мне показалось — только показалось? — что в темноте блеснули чьи-то глаза. Я не стал проверять. Я вышел и запер дверь. Руки дрожали так, что я едко попал щеколдой в паз. Сейчас я сижу в кабинете и смотрю на дверь. Мне кажется, что за ней тоже кто-то есть. Я слышу дыхание. Тихое, ровное. Оно ждёт.

***

4 мая 1873 года Сегодня я видел свои руки и не узнал их. Это звучит безумно, но это так. Я смотрел на свои ладони — и они казались чужими. Длиннее, чем должны быть. Суставы не там, где я привык. Кожа другого оттенка — желтоватая, как старая бумага. Я поднёс руку к лицу, понюхал. Пахнет землёй. И чем-то ещё. Доктором Мендосой? Его табаком, его одеколоном, его потом? Я отдёрнул руку. Подошёл к окну, к свету. Рассмотрел внимательно. Нет, это мои руки. Мои шрамы — здесь, на указательном пальце, от ножа в детстве. Моя родинка на запястье. Мои. Но ощущение не проходит. Я смотрю на них и думаю: «Чьи они?» Вечером я пытался бриться. Встал перед осколком зеркала — тем самым, что уцелел в ванной, самым большим из всех — и поднёс бритву к щеке. И замер. Моё лицо в зеркале не шевелилось. Я поднял бритву. Отражение держало бритву у щеки, но не двигалось. Я повёл рукой вправо. Отражение стояло неподвижно. Я помахал левой рукой перед лицом. Отражение смотрело на меня пустыми глазами. — Ты кто? — спросил я вслух. Губы отражения шевельнулись. Беззвучно. Но я прочитал: «Я — это ты. Ты — это я. Мы скоро встретимся». Я швырнул бритву в зеркало. Осколки брызнули в разные стороны. Один порезал мне щеку. Я почувствовал боль. Хорошо. Боль — это моё. Боль я ещё чувствую. Значит, не всё потеряно.

***

5 мая 1873 года Провалы становятся длиннее. Сегодня я «потерял» почти весь день. Проснулся утром — и сразу вечер. Солнце садится. Я сижу на веранде в кресле-качалке, на коленях — дневник доктора Мендосы, открытый на последних страницах. Я читаю и не помню, как сюда пришёл. В дневнике новые записи. Не доктора — мои. Моим почерком, но я их не писал. «5 мая, утро. Сегодня я понял, как это работает. Оно не забирает тело силой. Оно просто ждёт, пока я устану бояться. Пока перестану сопротивляться. Оно как вода — просачивается в каждую щель. В каждую мысль. В каждую пору. Я уже не знаю, где кончаюсь я и начинается оно. Иногда мне кажется, что я слышу его мысли — или это мои мысли, но ставшие чужими?» «5 мая, полдень. Я разговаривал с доктором Мендосой сегодня. Он сидел в кресле напротив и пил чай. Мы обсуждали погоду. Потом я вспомнил, что доктор мёртв. Но когда вспомнил — кресло было пусто. Только чашка на столе, тёплая ещё. Я понюхал — чай с бергамотом. Доктор всегда любил бергамот. Я ненавижу. Но сейчас, кажется, начинаю любить. Или это он начинает любить через меня?» «5 мая, вечер. Кажется, я написал что-то важное. Но не помню что. Кажется, я встретил кого-то важного. Но не помню кого. Кажется, я сам себе кажусь важным. Но это ложь. Я просто оболочка. Скоро меня не будет. Останется только оно. И дом. И следующие гости. Бедные, бедные следующие гости». Я перечитал это много раз. Потом закрыл дневник и уставился на горизонт. Солнце садилось. Красное, как кровь. Как тогда, в первый день в Веракрусе. Кажется, это было сто лет назад. Я вспомнил Мадрид. Свою квартиру на Калле де Алькала. Книги на стенах. Запах кофе по утрам. Голоса на улице. Жизнь. Я никогда не вернусь туда, да? Я знаю ответ. И это не страшно. Почти не страшно.

***

6 мая 1873 года Сегодня я нашёл фотографию. Она лежала в книге, которую я взял почитать перед сном. Старый дагерротип, потускневший от времени. На нём — группа людей перед этим домом. Доктор Мендоса в центре, молодой, улыбающийся. Рядом с ним — женщина в платье с высоким воротником. Его жена? Я не знал, что он был женат. С другой стороны — двое детей. Мальчик и девочка. Лет семи-восьми. Я перевернул фотографию. На обороте надпись карандашом, выцветшая: «Моя семья. 1865. За год до того, как дом забрал их. Прости меня, Хуан. Я не уберёг их. Не убереги и себя». Я долго смотрел на детские лица. Они улыбались. Они не знали, что ждёт их в этом доме. Что ждёт всех, кто сюда приходит. Ночью мне приснился сон. Я шёл по коридору второго этажа. Дверь в конце была открыта. Оттуда лился свет — тёплый, жёлтый, как от керосиновой лампы. Я вошёл. В комнате сидели дети — те самые, с фотографии. Они играли в куклы. Куклы были страшные — тряпичные, с пустыми лицами, набитые, кажется, опилками. Но дети не боялись. — Дядя Хуан, — сказал мальчик, не оборачиваясь. — Ты пришёл. Мы ждали. — Откуда вы знаете моё имя? — спросил я. — Нам сказали, — ответила девочка. — Тот, кто живёт в стенах. Он говорит, что ты будешь с нами играть. Что ты останешься навсегда. — Я не могу остаться. Мне нужно домой. — Но это и есть твой дом, — удивился мальчик. — Разве ты не чувствуешь? Он пахнет тобой. Он думает тобой. Он дышит тобой. Твоё сердце уже бьётся в его стенах. Я проснулся в холодном поту. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как бьётся сердце. Потом понял — сердце бьётся не в моей груди. Я прижал руку к груди. Тишина. Ни удара. Ни пульса. Я вскочил, заметался по комнате. Прислушался к себе. Ничего. Абсолютная тишина внутри. Как будто сердце остановилось. Но я жив. Я дышу. Я двигаюсь. Я пишу эти строки. Я подошёл к стене, прижался ухом. И услышал. Тук-тук. Тук-тук. Ритмичный, сильный стук. Изнутри стены. Моё сердце билось в стене. Я отошёл. Стук стих. Я снова прижался — забилось громче. Я отходил — оно успокаивалось. Как будто дом перекачивал мою кровь по своим трубам. Как будто я стал его частью. Я не лягу спать сегодня. Я боюсь закрыть глаза. Боюсь, что когда проснусь, моего сердца в стене станет больше. Или что я совсем перестану его слышать — потому что оно сольётся со стуком дома, и я не смогу отличить одно от другого.

***

7 мая 1873 года Я не спал двое суток. Это чувствуется. Руки дрожат. Мысли путаются. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю в одну точку и не могу вспомнить, о чём думал секунду назад. Но я боюсь сна больше, чем смерти. Сегодня днём я решился. Спустился в подвал, отодвинул засов и вошёл в пещеру. Прошёл до завала. Рука доктора Мендосы всё ещё торчала из-под камней. Но теперь я заметил то, чего не заметил в первый раз. На пальце не было перстня. Я приблизился. Рука была... другой. Кожа серая, сухая, потрескавшаяся. Ногти длинные, как у мертвеца, пролежавшего долго. Но перстня нет. Только белая полоска на пальце, где он был. Я огляделся. И увидел его. Перстень лежал на камне рядом с завалом. Будто его сняли и положили. Аккуратно. Специально для меня. Я взял его. Металл был тёплым — будто его только что носили. Я надел на палец — он подошёл идеально. Как будто для меня сделан. Как будто всегда меня ждал. И вдруг я услышал голос. Не внутри головы — снаружи. Из-за завала: — Носи, Хуан. Он твой по праву. Голос доктора Мендосы. Спокойный, ровный. Без акцента сумасшедшего. — Вы живы? — крикнул я. — Жив? — голос засмеялся. — Что есть жизнь, Хуан? Дыхание? Сердцебиение? Мысли? У меня всего этого нет. Но я здесь. Я говорю с тобой. Значит, я существую. — Что мне делать? — Ничего. Уже ничего не нужно делать. Всё сделано за тебя. Ты пришёл. Ты открыл дверь. Ты впустил. Теперь просто жди. — Чего ждать? — Когда проснёшься и поймёшь, что ты — это мы. А мы — это ты. И дом — это всё. Я выбежал из пещеры. Захлопнул дверь. Задвинул засов. Перстень жёг палец. Я пытался снять его — не снимается. Сидит плотно, как врос в кожу. Я дёргал, рвал, чуть палец не вывихнул. Бесполезно. Теперь я ношу перстень доктора Мендосы. И боюсь смотреть на свою руку — вдруг это уже не моя рука? Вдруг это его рука, приросшая ко мне? Вдруг перстень — это не украшение, а метка? Знак того, что я принят. Что я теперь свой.

***

8 мая 1873 года Я засыпаю на ходу. Пишу эти строки и чувствую, как веки слипаются. Боюсь остановиться, потому что если остановлюсь — усну. А если усну — проснусь уже не собой. Сегодня со мной говорило зеркало. Я знаю, это звучит безумно. Но я уже не боюсь звучать безумно. Я боюсь только одного — перестать быть собой. Я проходил мимо большого осколка в прихожей — того, что уцелел в раме — и краем глаза увидел движение. Остановился. В зеркале было моё отражение. Оно смотрело на меня. Потом подняло руку и поманило пальцем. Я подошёл. Отражение улыбнулось. — Ты устал, Хуан, — сказало оно. Моими губами. Моим голосом. — Ты так давно не спал. Поспи. Мы присмотрим за тобой. — Кто — мы? — спросил я. — Все, кто здесь. Доктор Мендоса. Его дети. Его жена. Те, кто был до них. Те, кто будет после. Мы — дом. А ты — теперь тоже мы. — Я не хочу. — Хочешь. Просто боишься признаться. Но посмотри на себя — ты дрожишь, ты не ешь, ты не спишь. Зачем тебе это? Отпусти контроль. Позволь нам позаботиться о тебе. Мы дадим тебе покой. — Какой покой? — Вечный. Ты будешь в стенах. В камнях. В пыли. Ты будешь слышать шаги новых гостей и радоваться, что это не ты. Ты будешь частью чего-то большого. Чего-то древнего. Чего-то вечного. Я смотрел на своё отражение и видел, как оно меняется. Черты расплываются. Глаза становятся пустыми. Кожа сереет. И вдруг вместо меня в зеркале стоял доктор Мендоса. Потом женщина в старом платье. Потом двое детей. Потом — лица, которых я не знал. Много лиц. Все они смотрели на меня и улыбались. — Иди к нам, — шептали они хором. — Иди к нам. Мы ждём. Здесь не больно. Здесь не страшно. Здесь — дом. Я отвернулся и ушёл. Сел в углу кабинета, спиной к стене, и сижу до сих пор. Я не буду спать. Я не буду смотреть в зеркала. Я не буду слушать голоса. Я буду писать. Пока могу. Пока рука слушается. Пока это моя рука.

***

9 мая 1873 года Я проиграл. Проснулся сегодня утром на полу в кабинете. Рядом валялся дневник, открытый на чистой странице. На ней было написано: «9 мая. Я — это он. Он — это я. Мы больше не знаем, где граница. Кажется, её больше нет. Я помню его детство. Он помнит мою смерть. Я чувствую его страх. Он чувствует моё спокойствие. Мы учимся друг у друга. Скоро мы станем одним целым. И тогда — тогда мы будем ждать тебя. Следующего. Кто бы ты ни был. Мы будем ждать. Всегда». Почерк — мой. Но слова... слова не мои. Или мои? Я уже не знаю. Я посмотрел на свою руку. Перстень доктора Мендосы на месте. И рядом с ним — другое кольцо. Женское, тоненькое, с камушком — бирюзой, кажется. Я не знаю, откуда оно взялось. Но оно сидит на пальце так же плотно, как перстень. Будто всегда там было. Будто я носил его годы. Я подошёл к окну. На стекле — отпечатки детских ладошек. Маленьких. Свежих. Будто дети только что стояли здесь, прижались лицами к стеклу и смотрели на меня. Я обернулся. В кресле напротив сидел доктор Мендоса. Живой. Настоящий. С чашкой чая в руке. — Доброе утро, Хуан, — сказал он. — Хорошо спал? Я не ответил. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня что-то переворачивается. — Не бойся, — продолжил он. — Это не страшно. Это просто переход. Ты ещё побудешь собой. Некоторое время. А потом... потом мы встретимся по-настоящему. — Где? — спросил я. — Везде. В стенах. В зеркалах. В тех, кто придёт после. Мы будем ждать их вместе. Как семья. Он улыбнулся и отпил чай. Потом поставил чашку на стол, встал и вышел. Просто вышел через дверь, как обычный человек. Я подошёл к столу. Чашка была тёплой. Я понюхал — чай с бергамотом. Я выпил его. Вкуса не почувствовал. Но запах... запах был знакомым. Запах моего детства, когда доктор Мендоса приходил в гости к моему отцу, и они сидели в кабинете, пили чай и спорили о политике. Я заплакал. Сидел и плакал, как ребёнок. Потому что понял: доктор Мендоса действительно здесь. Не призрак, не галлюцинация. Он часть дома. И я скоро стану таким же.

***

10 мая 1873 года Я пишу это и знаю, что это мои последние слова как Хуана Моралеса. Потому что процесс уже не остановить. Я чувствую, как мои воспоминания перемешиваются с чужими. Я помню, как доктор Мендоса впервые приехал в этот дом. Я помню, как его жена сажала цветы в палисаднике — жёлтые розы, она любила жёлтые розы. Я помню, как дети бегали по коридорам и смеялись. Я помню, как они умерли — мальчик упал с лестницы, девочка заболела и сгорела за три дня. Я помню, как он сходил с ума от горя. Я помню, как дом звал его. Я помню, как он ответил. Я помню всё это — хотя меня там не было. Или был? Может быть, я всегда был здесь? Может быть, не было никакого Мадрида, никакой диссертации, никакой жизни? Может быть, я просто спал много лет, а теперь просыпаюсь в стенах этого дома? Я подошёл к зеркалу — к тому самому, последнему осколку в прихожей. В отражении — не я. Там лицо, составленное из многих лиц. Доктор Мендоса, его жена, дети, ещё кто-то — старые, молодые, мужчины, женщины. И среди них — мои глаза. Они смотрят на меня и ждут. — Иди к нам, — шепчут они. — Иди к нам. Я протянул руку к стеклу. Моя рука в зеркале тоже протянулась. Наши пальцы встретились на холодной поверхности. И вдруг я почувствовал, как что-то тянет меня внутрь. Мягко, но настойчиво. Как вода затягивает уставшего пловца. Я не сопротивляюсь. Я больше не хочу сопротивляться. Потому что там, внутри, меня ждут. Там не больно. Там не страшно. Там — дом. Мой дом. Наш дом. Я вхожу.

***

Здесь запись обрывается. Ниже, другим почерком — аккуратным, старомодным, очень похожим на почерк доктора Мендосы — дописано: «Дорогой следующий гость. Если ты читаешь эти строки, значит, Хуан уже с нами. Он очень хорошо вписался. Мы рады ему. Он был хорошим учёным и добрым человеком. Теперь он часть нашей семьи. Не волнуйся. Ты тоже станешь частью. Обязательно станешь. Мы умеем ждать. Мы ждали Хуана почти год. Подождём и тебя. Приходи. Двери всегда открыты. Особенно ночью. С любовью, Все мы»

***

P.S. Если тебе интересно, что стало с его телом — не ищи. Оно здесь. В стенах. В половицах. В пыли на чердаке. Когда ночью скрипит лестница — это Хуан поднимается проведать детскую. Когда ветер стучит ставнями — это он пытается войти. Когда ты почувствуешь чьё-то дыхание на затылке, обернувшись — никого не будет. Но это не значит, что его нет. Он есть. Мы все есть. Мы ждём. Всегда.