Часть 3. Зеркала со следами пальцев с той стороны

11 мая 1873 года Я не знаю, который час. Солнце встаёт и садится, но я перестал следить за этим. В доме нет времени. Есть только свет и тьма, и они приходят, когда захотят. Мои карманные часы остановились три дня назад — я забыл их завести. Странно, правда? Человек, который всю жизнь гордился своей пунктуальностью, вдруг перестал замечать ход времени. Когда я был в Мадриде, я знал время без часов — по теням, по голосам на улице, по запаху булочных. Здесь ничего не меняется. Здесь всё застыло. Я проснулся сегодня в своей постели. В своей — я помню, что ложился вчера в кабинете, в кресле, обвязав себя верёвкой, чтобы не ходить во сне. Но проснулся в спальне доктора Мендосы. Раздетый. Под одеялом. Будто проспал здесь всю ночь. Это уже не удивляет. Я привык просыпаться в разных местах. Привык находить на своих руках чужую землю, под ногтями — чужую плоть? Нет, не будем об этом. Привык к тому, что моё тело живёт своей жизнью, пока я сплю. Интересно, куда я хожу? Что делаю? Может быть, встречаюсь с ними? С теми, кто в зеркалах? Главное — я проснулся и увидел себя в зеркале. Оно висело на стене напротив кровати. Большое, в тяжёлой деревянной раме, с потускневшей амальгамой. Я не помнил, чтобы оно там было. Вчера на этом месте висела картина — какой-то пейзаж, горы и река, написанные маслом. Я точно помню. Я смотрел на неё каждый раз, когда ложился, потому что она напоминала мне о Пиренеях, о доме. Я даже трогал её однажды — холст, краски, подпись в углу: «К. Мендоса, 1868». Доктор сам рисовал. Я не знал, что он умел рисовать. Теперь там зеркало. Я сел на кровати и долго смотрел на него, боясь подойти. В отражении была комната — та же, в которой я находился. Кровать, тумбочка, шкаф. Всё правильно. Всё на своих местах. Кроме одного. В зеркале, на кровати, сидел я. Но я не сидел на кровати. Я стоял у стены, в трёх шагах от зеркала. Я видел себя со стороны — согнувшегося, бледного, с кругами под глазами. А в зеркале я сидел, выпрямившись, и смотрел прямо перед собой. — Этого не может быть, — сказал я вслух. В зеркале мои губы не шевельнулись. Я подошёл ближе. Шаг. Ещё шаг. Теперь я стоял прямо перед стеклом. В отражении я тоже стоял — но не сразу. С задержкой в секунду. Как будто там, внутри, время текло иначе. Как будто оно не успевало за мной. Я поднял руку. Отражение подняло руку — через секунду. Я опустил — оно опустило тоже с задержкой. Я помахал — оно повторило, но медленно, будто в густом сиропе. Будто его руку держала невидимая сила. И улыбалось. Я не улыбался. Я смотрел на своё отражение с ужасом, сжимая кулаки. А оно улыбалось. Широко, радостно, как ребёнок, который увидел подарок под ёлкой. Как человек, который знает что-то, чего не знаешь ты. — Ты кто? — спросил я. Отражение разлепило губы. Беззвучно, одними движениями рта, оно произнесло: «Ты. Но другой. Тот, кем ты станешь». — Я не хочу становиться тобой. «Уже становишься. Посмотри на руки». Я посмотрел. Мои руки были обычными. Но когда я поднёс их к стеклу, я увидел: в отражении мои руки были прозрачными. Сквозь них виднелась стена за моей спиной. Я отшатнулся. Ударился спиной о дверной косяк. Выбежал в коридор, хлопнув дверью. В коридоре, на стене, висело ещё одно зеркало. Маленькое, круглое, в медной оправе, какие вешают в прихожих, чтобы поправить шляпу перед выходом. Я не помнил его там. Вчера здесь был пустой крючок для одежды. Я точно помню — я вешал на него своё пальто, и крючок был один. Я прошёл мимо, стараясь не смотреть. Но краем глаза увидел движение. Отражение — моё — махало мне рукой. Звало вернуться. Я побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. В гостиной, над камином, висело зеркало. Огромное, в золочёной раме, с трещиной в углу. Я мог поклясться, что ещё вчера там висела картина с охотничьими собаками — тяжёлая, в тёмных тонах, которую доктор Мендоса привёз из Англии. Я помню, как он рассказывал: «Этот пёс похож на моего, что умер в прошлом году». Теперь там было зеркало. Я закрыл глаза. Досчитал до десяти. Открыл. Зеркало было на месте. Я пошёл на кухню — единственное место, где я надеялся не увидеть своего отражения. Налил воды из кувшина. Поднёс стакан к губам — и увидел. В воде. Моё лицо, искажённое рябью, смотрело на меня снизу вверх. Оно улыбалось той же улыбкой. Я выплеснул воду в раковину. Налил снова. Отражение вернулось. Я выпил, не глядя. Закрыв глаза. Вода обожгла горло — я поперхнулся, закашлялся. Открыл глаза — на столе, в лужице пролитой воды, снова проступило лицо. Оно подмигнуло мне. Я вытер стол тряпкой. Посмотрел на тряпку — она была мокрая, и в её складках, в блеске влаги, снова проявились черты. Мои черты. Улыбающиеся. Я бросил тряпку в угол и выбежал на веранду. Сел в кресло-качалку, пытаясь отдышаться. Джунгли шумели вдали. Птицы кричали. Всё было нормально. Обычно. Я закрыл глаза. И тут же увидел их. На внутренней стороне век. Мои глаза. Они смотрели на меня из темноты. Приближались. Становились огромными. Заполняли всё пространство. Я открыл глаза. Ничего. Только солнце, только зелень. Я закрыл — они снова там. Ждут. Я просидел так до вечера, то открывая, то закрывая глаза. И каждый раз, в каждом миге тьмы, я видел себя. Много себя. Всех себя. К закату я понял: зеркала не нужны. Я сам стал зеркалом.

***

12 мая 1873 года Я насчитал сегодня двадцать три зеркала. Двадцать три отражающих поверхности в доме, где позавчера было только два разбитых осколка. Они висят на стенах, стоят на столах, лежат в ящиках. Я нашёл маленькое карманное зеркальце в своём же кармане — я не клал его туда. Я нашёл осколок стекла в кармане своего пальто, и в нём тоже было моё лицо. Я прошёлся по комнатам, записывая каждое. В гостиной — четыре. В кабинете — три. В спальнях наверху — по два в каждой. В ванной — я не считал, там их слишком много. Даже маленькие осколки, которые я не заметил, лежали на полу, и в каждом — моё отражение. В каждом из них я был разным. В одном — молодой, каким я был десять лет назад, когда только начинал учиться у доктора Мендосы. Гладко выбритый, с живыми глазами, с надеждой в лице. Я помню то время — мы сидели в его кабинете в Мадриде, пили кофе, спорили о древних культурах. Я был полон сил. В другом — старый, с седыми волосами и морщинами. Я никогда не видел себя таким старым. Это лицо пугало меня — оно было спокойным, мёртвым, безразличным. В третьем — женщина. Я узнал её — это была жена доктора Мендосы. Её лицо, но с моими глазами. Моими ушами. Моим разрезом губ. В четвёртом — ребёнок. Лет семи. Я узнал себя в ребёнке — те же глаза, тот же разрез, те же ямочки на щеках, которые были у меня в детстве. Но ребёнок улыбался недетской улыбкой. Я стоял посреди гостиной, окружённый двадцатью тремя версиями себя, и не знал, кто из них настоящий. Может, все? Может, ни одного? Я подошёл к самому большому зеркалу — тому, что над камином. Моё отражение смотрело на меня с усталостью. Такие же тёмные круги под глазами, такая же небритая щетина, такой же сломанный вид. — Что вам от меня нужно? — спросил я. Отражение пожалло плечами. — Мы хотим тебя принять, — сказало оно. Моим голосом. Моими интонациями. — Ты наш. Ты всегда был наш. Просто не знал об этом. — Я не ваш. Я Хуан Моралес. Я учёный. У меня есть жизнь в Мадриде. У меня есть работа, друзья, будущее. — Были, — поправило отражение. — Были работа. Были друзья. Было будущее. Теперь есть только дом. Только мы. Только зеркала. — Я уеду. Соберу вещи и уеду. — Попробуй. Я рванул к выходу. Схватил саквояж, начал кидать в него вещи — бельё, книги, дневник. Руки дрожали так, что я ронял всё. Наконец застегнул, перекинул через плечо, выбежал на веранду. Сделал шаг к тропе. И замер. В конце тропы, там, где начинался лес, стоял человек. Я не сразу узнал его — он был слишком далеко. Но потом он подошёл ближе, и я увидел. Это был я. Тот самый, из зеркала. С улыбкой. С пустыми глазами. Он стоял и смотрел на меня, преграждая путь. Я обошёл его — и он исчез. Просто растворился в воздухе. Я пошёл дальше, но через десять шагов увидел следующего. Потом ещё одного. Потом ещё. Они стояли вдоль всей тропы — десятки меня. Молодые, старые, мужчины, женщины, дети. Все с моими глазами. Все с одинаковой улыбкой. Я бежал сквозь них, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Они расступались передо мной и смыкались сзади. Я бежал, пока не выбился из сил. И очнулся на веранде. С саквояжем в руке. С разбитыми в кровь коленями. Я не ушёл. Я не мог уйти. Дом не отпускал. Я сел на ступеньки и заплакал. Как ребёнок. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью. Я плакал от бессилия, от страха, от того, что моя жизнь кончена. Я никогда не увижу Мадрид. Никогда не увижу солнце на Калле де Алькала. Никогда не услышу голоса друзей. Я останусь здесь. Навсегда.

***

13 мая 1873 года Сегодня я решил провести эксперимент. Рациональный, научный эксперимент, как учил меня доктор Мендоса. Я хотел понять, где граница между мной и отражением. Где кончаюсь я и начинается оно. Я взял зеркало — небольшое, ручное, в серебряной оправе — и поставил на стол перед собой. Посмотрел в него. Моё отражение смотрело на меня. — Ты слышишь меня? — спросил я. Оно кивнуло. — Ты понимаешь, что ты — не я? Оно покачало головой. — Кто же ты? Оно улыбнулось и прижало палец к губам. Жест, означающий «тихо, секрет». Я протянул руку и коснулся стекла. Мои пальцы встретились с пальцами отражения на холодной поверхности. И вдруг я почувствовал — стекло подаётся. Оно тёплое. Мягкое. Как кожа. Я надавил сильнее. Моя рука начала проваливаться внутрь. В зеркало. В тот мир, где живут отражения. Я отдёрнул руку. Посмотрел на ладонь. Она была в пыли. Старой, сухой пыли, какой не бывает в этом доме — здесь везде влажно от близости джунглей. И на пальцах — следы. Чьи-то следы. Будто я кого-то касался там, внутри. Я лизнул палец. Пыль была сладкой. Такой же сладкой, как воздух в этом доме. Как запах гниющих цветов. Я зажмурился и отошёл от зеркала. Больше я не буду экспериментировать. Хватит. Но любопытство не давало покоя. Что там, внутри? Кто там живёт? Доктор Мендоса говорил, что они ждут. Ждут новых гостей. Что, если я могу увидеть их? Поговорить с ними? Я подошёл к другому зеркалу — тому, что висело в прихожей. В нём отражался я. Но за моей спиной, в глубине, я увидел движение. Кто-то прошёл. Я обернулся. Никого. Снова посмотрел в зеркало. Теперь там, далеко, стояла группа людей. Я узнал доктора Мендосу. Рядом с ним — женщину, его жену. Детей. Старика. Девушку. Они смотрели на меня. Махали руками. Звали. Я прижался лбом к стеклу. — Что мне делать? — прошептал я. Доктор Мендоса подошёл ближе. Его лицо заполнило всё зеркало. Он улыбнулся и сказал — беззвучно, одними губами: «Приходи. Мы ждём». Я отпрянул. Убежал в кабинет. Запер дверь. Но зеркала были и там.

***

14 мая 1873 года Я не подходил к зеркалам весь день. Сидел в кабинете, спиной к стене, и смотрел только в пол. Пол каменный, матовый — ничего не отражает. Окна я занавесил одеялами, чтобы не видеть стекла. Дверь запер на засов. Я думал, что в безопасности. Вечером, когда стемнело, я зажёг свечу. Поставил её на стол, сел в угол и попытался читать старые записи доктора Мендосы. Но строчки расплывались перед глазами. Я не мог сосредоточиться. Всё время казалось, что кто-то смотрит на меня. Я поднял глаза. На стене напротив, там, где никогда не было зеркала, висело большое овальное стекло в чёрной раме. Я не слышал, как оно появилось. Не видел, как его повесили. Оно просто было — и всё. В нём отражался я. Сидящий в углу. Свеча на столе. Книга на коленях. Всё правильно. Всё как есть. Кроме одного. В отражении у меня было две свечи. Одна — на столе, как в реальности. И вторая — в руке. Я держал свечу в левой руке, хотя в реальности мои руки лежали на книге. Я посмотрел на свои руки — пусто. Поднял глаза на отражение — оно подносило свечу к лицу, освещая себя снизу. И улыбалось. — Ты не я, — прошептал я. — Я — это ты, который живёт там, — ответило отражение. Голос доносился из зеркала, приглушённый, будто сквозь толщу воды. — Я — это ты, который всегда здесь был. — Я не понимаю. — Ты поймёшь. Скоро. Когда войдёшь. Оно протянуло руку из зеркала. Настоящую руку — тёплую, живую на вид. Протянуло сквозь стекло, которое вдруг стало жидким, податливым, как ртуть. Я закричал и выбежал из комнаты. В коридоре меня ждали зеркала. Все, что я насчитал за эти дни. Они стояли вдоль стен, образуя коридор внутри коридора. Я бежал сквозь них, и в каждом моё отражение повторяло мои движения — но с задержкой. Сначала на секунду. Потом на две. Потом на три. Чем дальше я бежал, тем больше отставало отражение. И когда я добежал до входной двери, оглянулся — и увидел, что мои отражения всё ещё бегут за мной. Целая толпа меня, растянувшаяся по всему коридору. Ближайшее было в трёх шагах. Дальние — в глубине, маленькие, почти невидимые. Я рванул дверь. Выскочил на веранду. Захлопнул за собой. И долго стоял, хватая ртом воздух, глядя на звёзды. Когда я вернулся в дом — зеркал не было. Ни одного. Только голые стены, пустые крючки, следы на пыльных полках там, где они стояли. Я не поверил. Пошёл на кухню, налил воды в стакан. Вода была чистой. Без отражений. Я подошёл к окну, отдёрнул одеяло. Стекло было тёмным — ночь на улице. Я не видел себя. Сел в кресло, закрыл глаза. На внутренней стороне век — только тьма. Ни лиц. Ни глаз. Ни улыбок. Я вздохнул с облегчением. И тут услышал смех. Тихий, детский. Из коридора. Я встал, вышел. В коридоре никого не было. Но на стене, там, где висело первое зеркало, на пустом месте, на голой штукатурке, был след. Отпечаток детской ладошки. И рядом — ещё один. И ещё. Целая дорожка отпечатков вела по стене, поднималась на потолок, спускалась на пол. Будто дети бежали по стенам, по потолку, играя в догонялки. Я проследил глазами за следами. Они вели в конец коридора. К двери в ту комнату. Она была приоткрыта. Изнутри доносился смех. Много голосов. Детских и взрослых. Я подошёл, толкнул дверь. В комнате не было никого. Только зеркала. Десятки зеркал, стоящих на полу, прислонённых к стенам, висящих на всех свободных поверхностях. И в каждом — лица. Доктор Мендоса, его жена, дети, старик в сюртуке, девушка с косами, индеец. И я. Много меня. Все они смотрели на меня и улыбались. — Иди к нам, — сказали они хором. — Иди к нам. Мы ждём. Я захлопнул дверь и побежал.

***

15 мая 1873 года Я больше не сплю. Если я закрываю глаза, я вижу их. Всех. Они стоят вокруг моей кровати и смотрят. Ждут. Их лица приближаются, становятся огромными, заполняют всё пространство. Я сижу в углу кабинета с открытыми глазами уже вторые сутки. Веки режут, как наждаком. Глаза слезятся. Но я не могу закрыть их. Не могу. Я обвязал голову платком, чтобы веки не опускались. Пришил нитками — да, пришил, как безумец, маленькими стежками, чтобы кожа не могла сомкнуться. Иголка была в шкатулке доктора Мендосы, нитки — там же. Я пришивал, чувствуя боль, но боль была лучше, чем те лица. Боль — это моё. Боль я ещё чувствую. Теперь я смотрю всегда. Даже когда хочется спать — я не могу закрыть глаза. Нитки держат. В доме снова зеркала. Они вернулись на рассвете. Просто появились — я видел, как из пустоты, из воздуха, начало проступать стекло. Сначала мутное пятно, потом чёткое, потом рама. Я смотрел, как рождается зеркало, и не мог отвести взгляд. В каждом из них — они. Все, кто здесь был до меня. Они смотрят на меня и ждут. Иногда машут. Иногда показывают жестами — иди сюда. Иногда просто смотрят. Доктор Мендоса подошёл к стеклу ближе всех. Его лицо занимает почти всё пространство зеркала над камином. Он улыбается и шевелит губами. Я читаю: — Не бойся. Мы не сделаем больно. Мы просто хотим, чтобы ты был с нами. — Я не хочу, — отвечаю я. — Хочешь. Просто не знаешь этого. Посмотри на себя — ты пришил веки нитками. Ты боишься сна. Ты боишься темноты. Ты боишься себя. Зачем тебе это? Отпусти. Войди. — Что там? — Покой. Вечный покой. Ни страха, ни боли, ни одиночества. Мы будем вместе. Как семья. — У меня была семья. В Мадриде. — Была. Теперь здесь. Мы — твоя семья. Я молчу. Смотрю на его лицо. На лица других. Они все такие спокойные. Такие умиротворённые. Никто не боится. Никто не страдает. Может, это и правда лучше, чем здесь? Чем эта вечная борьба? — Как мне войти? — спрашиваю я. — Просто коснись стекла. И доверься. Я встаю. Подхожу к зеркалу. Поднимаю руку. И замираю. Потому что в зеркале, позади доктора Мендосы, я вижу себя. Того, кто уже там. Он стоит и смотрит на меня. И качает головой. «Не входи, — говорит он беззвучно. — Не входи. Здесь не то, чем кажется». Я отдёргиваю руку. — Ты обманываешь меня, — говорю я доктору. — Нет, Хуан. Это он обманывает. Тот, другой ты. Он боится. Он не хочет, чтобы ты присоединился, потому что тогда вас станет двое. А он хочет быть единственным. Я смотрю на себя в зеркале. Тот, другой, мотает головой. Показывает жестами — не верь. Он врёт. Я смотрю на доктора. Он улыбается. Спокойно. Добро. — Кому мне верить? — шепчу я. — Себе, — отвечают оба хором. Я закрываю глаза. Сквозь пришитые веки, сквозь боль, я вижу красный свет. И в этом свете — лица. Все лица сразу. Они кружатся, смешиваются, становятся одним лицом. Моим лицом. Я открываю глаза. В зеркале — только я. Один. Усталый, с нитками на веках, с безумным взглядом. — Ты готов? — спрашивает моё отражение. — Да, — отвечаю я. Я протягиваю руку. Стекло теплое. Податливое. Я вхожу.

***

16 мая 1873 года Я по ту сторону. Здесь всё так же, как там. Те же комнаты, та же мебель, те же зеркала. Но всё наоборот. Надписи зеркальные. Книги открыты с последней страницы. Часы идут назад. Вместо тиканья — тишина, но какая-то глубокая, будто время здесь застыло. Я стою посреди гостиной и смотрю на ту сторону. Там, в моём мире, осталась моя комната. Мой дневник на столе. Моя свеча, догорающая до основания. И я — тот, другой я, который только что вошёл сюда, сидит в углу и смотрит в пустоту. — Добро пожаловать домой, сынок, — слышу я голос за спиной. Обернулся. Доктор Мендоса стоит рядом. Молодой, каким я помню его из детства. Без морщин, без седины, без той усталости, что появилась в последние годы. — Как это возможно? — спрашиваю я. — Здесь время идёт иначе. Здесь мы такие, какими были — или какими хотели быть. Смотри. Он подводит меня к зеркалу. Я смотрю в него и вижу... нас. С той стороны. Там, в настоящем мире, осталась моя комната. Мой дневник на столе. Моя свеча, догорающая до основания. И я — тот, другой я, который только что вошёл сюда, сидит в углу и смотрит в пустоту. — Он не знает, что нас здесь много, — говорит доктор. — Думает, что он один. Но мы все здесь. Я оборачиваюсь. Вокруг меня — десятки людей. Мужчины, женщины, дети. Индейцы в традиционных одеждах, испанцы в камзолах, даже один англичанин в охотничьем костюме. Все они улыбаются. — Сколько вас? — спрашиваю я. — Мы не считали. Много. Дом старый. Очень старый. Люди приходили всегда. — И никто не ушёл? — Никто. Это невозможно. Дом не отпускает. Я смотрю на них. Они не кажутся несчастными. Они играют в карты, пьют чай, читают книги. Дети бегают по коридорам и смеются. Женщины вяжут у камина. Мужчины беседуют о политике. Обычная жизнь, только застывшая в вечности. — Здесь хорошо, — говорит доктор, будто читая мои мысли. — Не хуже, чем там. Даже лучше. Никто не болеет, не стареет, не умирает. Мы просто есть. Всегда. — А что там? — я киваю на зеркало, за которым остался мой мир. — Там — ожидание. Мы ждём новых гостей. Смотрим на них. Помогаем им привыкнуть. — Как ты помогал мне? — Как я помогал тебе. Я смотрю на него долго. Потом спрашиваю: — Ты знал? Когда писал мне письмо в Мадрид? Ты знал, что со мной будет? Он молчит минуту. Потом отвечает: — Знал. Но я не мог не написать. Я хотел, чтобы ты был здесь. Со мной. Ты был мне как сын, Хуан. Я не хотел оставлять тебя там, одного. — Ты обрёк меня на это. — Я подарил тебе вечность. Там, снаружи, ты бы состарился, умер, исчез. А здесь ты будешь всегда. Со мной. Со всеми нами. Я отворачиваюсь. Подхожу к зеркалу, смотрю на ту сторону. Там, в кабинете, сидит тот, другой я. Он сжимает в руках дневник и плачет. — Ему больно, — говорю я. — Пройдёт. Скоро он войдёт. И тогда вы встретитесь. — Мы? — Вы. Ты и он. Две половинки одного целого. Здесь вы станете одним. Я смотрю на свои руки. Они слегка прозрачны. Сквозь них видно стену. — Я таю, — говорю я. — Нет. Ты становишься настоящим. Здесь, по эту сторону. Я киваю. Сажусь в кресло рядом с доктором. Беру чашку чая — она тёплая, хотя я знаю, что чая в ней нет. Только иллюзия. Но иллюзия приятная. Я буду ждать. Как все они. Ждать следующего гостя. Смотреть на него из зеркал. Манить. Звать. Помогать войти. Это теперь моя работа.

***

17 мая 1873 года Я учусь быть здесь. Это странно — быть одновременно везде и нигде. Я могу смотреть из любого зеркала в доме. Видеть любую комнату. Слышать любой звук. Сейчас я смотрю на себя прежнего. Он сидит за столом, ест хлеб. Не чувствует вкуса — я уже забрал его. Скоро заберу остальное. Иногда мне его жалко. Иногда я забываю, что это был я. Кажется, что это просто очередной гость. Очередная оболочка. Доктор Мендоса говорит, что это нормально. Что скоро я перестану вспоминать ту жизнь. Что останутся только мы. Только дом. Я верю ему. Здесь легко верить. По ночам мы собираемся все вместе. Выходим из зеркал, садимся в гостиной, пьём чай. Чай ненастоящий — мы только делаем вид. Но нам нравится. Это напоминает о жизни. Дети играют в коридорах. Жена доктора Мендосы сидит у камина и вяжет — нитки проходят сквозь пальцы, но она не замечает. Доктор читает книгу — страницы пустые, но он делает вид, что читает. Мы все делаем вид. Это помогает не сойти с ума окончательно. А тот, другой я, скоро присоединится к нам. Он ещё не знает, но я уже вижу — его границы тают. Скоро он станет таким же прозрачным, как мы. И тогда мы обнимем его и скажем: «Добро пожаловать домой».

***

18 мая 1873 года Сегодня случилось то, чего я не ждал. Тот, другой я, подошёл к зеркалу. Встал напротив и посмотрел мне в глаза. Прямо. Впервые не отводя взгляда. — Ты там? — спросил он. — Здесь, — ответил я. — Как тебе? — Странно. Но не плохо. — Ты помнишь, как это было? Как ты вошёл? — Помню. Ты тоже войдёшь. — Я знаю. Я чувствую. Я уже почти не сплю. Почти не ем. Почти не думаю своими мыслями. — Это нормально. Так у всех. — Мне страшно. — Не бойся. Мы ждём. Он кивнул. Отошёл от зеркала. Сел за стол, открыл дневник. Я смотрел, как он пишет. Его рука дрожала. Он боялся. Но он знал — это неизбежно. Я отошёл от стекла. Подошёл к доктору Мендосе, который сидел в кресле в гостиной. — Скоро, — сказал я. — Да, — ответил он. — Скоро. Мы станем больше на одного. — А потом? — А потом на следующего. И следующего. Пока дом не наполнится. — Он может наполниться? — Нет. Он бесконечен. Как зеркала. Как мы. Я кивнул. Посмотрел в окно — там, снаружи, был мир. Солнце, деревья, птицы. Жизнь. Я почти не помнил её вкуса. Почти.

***

19 мая 1873 года Сегодня ночью тот, другой я, вошёл. Я видел, как он подошёл к зеркалу в прихожей. Как долго смотрел на своё отражение. Как протянул руку и коснулся стекла. Я взял его за руку и потянул. Он не сопротивлялся. Он устал бороться. Он вошёл легко, как входят в тёплую воду. Зажмурился на секунду, открыл глаза — и уже был здесь. С нами. — Здравствуй, — сказал я. — Здравствуй, — ответил он. Мы обнялись. Странно — обнимать самого себя. Чувствовать своё же тепло, свой же запах. Но это было правильно. Так и должно быть. Теперь нас двое. Я и он. Мы и они. Дом принял нас обоих.

***

Здесь, на этой стороне, запись обрывается. На той стороне, в дневнике, оставленном в кабинете, появляется новая запись — аккуратным почерком, очень похожим на почерк доктора Мендосы, но с элементами почерка Хуана: «Дорогой будущий гость. Если ты читаешь эти строки, значит, ты уже близко. Очень близко. Мы видим тебя. Мы всегда видим. Не бойся зеркал. Они — просто дверь. За этой дверью — покой. Вечный покой. Ни страха, ни боли, ни одиночества. Только мы. Только дом. Когда ночью ты увидишь в зеркале лицо, которое не принадлежит тебе — улыбнись. Это мы говорим: "Добро пожаловать". Когда услышишь шёпот из стекла — прислушайся. Это мы зовём тебя. Когда почувствуешь чьё-то дыхание на затылке, стоя перед зеркалом — не оборачивайся. Просто шагни вперёд. Мы ждём. Всегда ждём. Все мы»

***

P.S. Сегодня Хуан наконец вошёл. Он сидит рядом со мной и пьёт чай. Ему нравится. Он говорит, что здесь хорошо. Он просил передать тебе: не бойся. Это не больно. Это как засыпать. Скоро увидимся. Карлос Мендоса (и Хуан Моралес теперь тоже)

***

P.P.S. Я заметил, что мои руки становятся всё прозрачнее. Скоро я совсем растворюсь в этом мире. Но это не страшно. Я буду в каждом зеркале. В каждом отражении. Я буду смотреть на новых гостей и ждать. Ждать вечно. Если ты читаешь это — значит, ты следующий. Не бойся. Мы встретим тебя с распростёртыми объятиями. Хуан.