Часть 4. Та, что приходит за дождём

Я больше не знаю, какое сегодня число. Здесь нет дней. Есть только свет и тьма, и они приходят, когда захотят. Мои часы остановились давно — может, неделю назад, может, месяц, может, год. Я потерял счёт времени. Доктор Мендоса говорит, что это нормально. Что здесь время течёт иначе. Что скоро я перестану замечать его вовсе. Но я ещё замечаю. Я ещё помню, что такое утро, день, вечер, ночь. Я ещё помню, что такое «до» и «после». Я ещё помню себя. Пока помню.

***

Я не знаю, какой это день Сегодня я впервые вышел из дома. Точнее, не совсем вышел. Я попытался. Я подошёл к двери, открыл её и шагнул наружу. Солнце светило, птицы пели, джунгли шумели. Всё как всегда. Я сделал шаг. Второй. Третий. И очутился в прихожей. Снова внутри. Дверь была закрыта. Я стоял посреди коридора и смотрел на свои руки. Я не вышел. Я не мог выйти. Я попробовал снова. Ещё раз. И ещё. Десять раз. Двадцать. Каждый раз я выходил на веранду, делал несколько шагов — и оказывался обратно. Дом не выпускал меня. В последней попытке я побежал. Изо всех сил, не оглядываясь. Я бежал по тропе, продирался сквозь кусты, задыхался, падал, поднимался и снова бежал. Я бежал, пока не выбился из сил. И очнулся на полу в кабинете. Лицом вниз. Руки в крови от разбитых коленей. Я не вышел. Я никогда не выйду. Я сидел на полу и смеялся. Потом плакал. Потом снова смеялся. Доктор Мендоса зашёл в комнату, сел в кресло напротив и терпеливо ждал, пока я успокоюсь. — Ты привыкнешь, — сказал он наконец. — Все привыкают. — Я не хочу привыкать, — ответил я. — Я хочу домой. — Это и есть твой дом. Теперь — навсегда. Я посмотрел на него. Он был спокоен. Умиротворён. Таким я запомнил его в детстве — добрым, мудрым, всё понимающим. — Тебе не жаль? — спросил я. — Ты не жалеешь, что остался здесь? Он помолчал. Потом ответил: — Иногда. По ночам. Когда вижу луну. Или когда идёт дождь. Тогда я вспоминаю, как пахнет дождь на воле. Как пахнет мокрая земля, трава, цветы. Здесь дождь пахнет иначе. Здесь всё пахнет пылью. Я кивнул. Я тоже помнил запах дождя. В Мадриде, после долгой засухи, когда первые капли падали на раскалённую мостовую, воздух наполнялся чем-то живым, свежим, настоящим. Здесь дождь пахнет только сыростью. Подвалом. Могилой. — Что мне делать? — спросил я. — Жить. Как можем. Смотреть на новых гостей. Ждать. — Чего ждать? — Следующего. Всегда следующего.

***

Позже Сегодня я видел нового. Он пришёл утром — я почувствовал его появление ещё до того, как увидел. Воздух изменился, стал плотнее, тяжелее. В зеркалах началось движение — лица приблизились к стёклам, всматриваясь. Я подошёл к большому зеркалу в гостиной и увидел его. Молодой человек, лет двадцати пяти, в дорожном костюме, с чемоданом в руке. Он стоял на тропе перед домом и смотрел на фасад. В его лице читалось то же, что было в моём, когда я приехал сюда, — любопытство, тревога, надежда. — Кто это? — спросил я у доктора Мендосы, который стоял рядом. — Новый гость. Его зовут Алехандро. Он племянник моей жены. Ищет нас. — Думает, что вы живы? — Думает. Они всегда думают. Пока не узнают правду. Мы смотрели, как Алехандро подходит к двери, колеблется, стучит. Потом толкает дверь — она открыта, как всегда — и входит. Он ходил по дому, осматривал комнаты, звал нас по именам. Мы следили за ним из зеркал. Он не видел нас — пока. Но скоро увидит. — Что с ним будет? — спросил я. — То же, что с тобой. То же, что со мной. То же, что со всеми. — Мы не можем его предупредить? — Нет. Законы здесь другие. Мы можем только смотреть. И ждать. Я смотрел на Алехандро. Он был так похож на меня — тот же страх в глазах, та же надежда, что всё обойдётся. Я хотел закричать, застучать по стеклу, предупредить. Но рука проходила сквозь зеркало, не оставляя следа. Голос не проникал наружу. Я был бессилен.

***

Некоторое время спустя Алехандро обживается. Он нашёл мои записи — те, что я оставил в кабинете. Читает их. Лицо его становится всё мрачнее. Иногда он разговаривает сам с собой. Иногда плачет по ночам — я вижу из зеркала в его комнате. Он боится. Он уже чувствует присутствие дома. Скоро начнутся шаги. Потом голоса. Потом зеркала. Я хочу ему помочь. Но не могу. Доктор Мендоса говорит, что это самое трудное — видеть, как новые гости проходят тот же путь, и не иметь возможности вмешаться. — Я пытался, — признался он однажды. — С одним, давно. Кричал, бил по стеклу, даже вышел на минуту — но он не увидел меня. Не услышал. Они видят нас только когда готовы. Когда страх открывает глаза. — И что потом? — Потом они входят. Как ты. Как я. Как все. Я смотрел на Алехандро. Он сидел за столом в кабинете, сжимая в руках мой дневник. По его щекам текли слёзы. — Прости, — прошептал я. — Прости, что не могу помочь. Он вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел прямо в зеркало — в то, в котором стоял я. Наши глаза встретились. — Ты там? — спросил он. Я кивнул. — Ты Хуан? Я кивнул снова. — Что мне делать? Я покачал головой. Развёл руками. Я не знал, что ему посоветовать. Бежать? Бесполезно. Смириться? Слишком рано. Бороться? Безнадёжно. Он смотрел на меня долго. Потом опустил глаза и снова уткнулся в дневник. Я отошёл от зеркала. Сел в кресло рядом с доктором. — Тяжело, — сказал я. — Да, — ответил он. — Но привыкаешь. — Я не хочу привыкать. — Привыкнешь. Все привыкают.

***

Позже Алехандро начал сходить с ума. Быстрее, чем я. Он не спал третьи сутки, ходил по дому с лампой в руке, заглядывал в углы, кричал в пустоту. Сегодня он разбил все зеркала, какие нашёл. Всю ночь я слышал звон стекла. Утром он сидел на полу в прихожей, окружённый осколками, и смотрел на свои руки. Они были в крови. — Почему? — шептал он. — Почему я? Я смотрел на него из самого большого осколка — того, что уцелел в раме над камином. Он не видел меня. Он смотрел сквозь. — Потому что так надо, — ответил я. Но он не услышал. Доктор Мендоса стоял рядом. — Скоро, — сказал он. — Ещё немного. — Что скоро? — Он увидит. И войдёт. Я кивнул. Я знал этот процесс. Сначала страх. Потом отрицание. Потом гнев. Потом принятие. И наконец — вход. Я прошёл через это. Теперь Алехандро проходил через это. И после него будет следующий. И следующий. Бесконечная череда гостей, бесконечный цикл страха и отчаяния. Я вдруг понял, в чём мой самый страшный страх. Не в смерти. Не в боли. Даже не в потере себя. Мой самый страшный страх — в вечности этого зрелища. В том, что я буду вечно смотреть, как новые люди приходят, страдают, ломаются и входят. И ничего не смогу изменить. Никогда. — Ты понял, — сказал доктор Мендоса. Не вопрос — утверждение. — Да, — ответил я. — Это самое трудное. Не войти. А жить здесь после входа. Видеть это снова и снова. И знать, что это никогда не кончится. — Сколько ты здесь? — Не помню. Много лет. Может, десять. Может, двадцать. Может, сто. Здесь время иначе. — И ты привык? Он помолчал. Потом ответил: — Нет. Не привык. Научился не смотреть. — Как? — Отворачиваюсь. Ухожу в другие комнаты. Думаю о другом. О жене. О детях. О том, как мы жили до дома. — Помогает? — Иногда. Я кивнул. Посмотрел на Алехандро. Он сидел на полу и качался взад-вперёд, обхватив голову руками. Он что-то бормотал — молитву, кажется. — Я не могу не смотреть, — сказал я. — Он слишком похож на меня. — Знаю. Я тоже не мог на первых порах. Потом прошло. — Пройдёт? — Да. Всё проходит. Даже это.

***

Не знаю когда Алехандро вошёл сегодня ночью. Я видел, как он подошёл к зеркалу в прихожей — последнему уцелевшему. Как долго смотрел на своё отражение. Как протянул руку и коснулся стекла. Я взял его за руку и потянул. Он не сопротивлялся. Он устал бороться. Он вошёл легко, как входят в тёплую воду. Зажмурился на секунду, открыл глаза — и уже был здесь. С нами. — Здравствуй, — сказал я. — Здравствуй, — ответил он. Он огляделся. Увидел доктора Мендосу, его жену, детей, старика, девушку, индейца — всех нас. — Сколько вас? — спросил он. — Много, — ответил доктор. — Ты пятьдесят седьмой. — Пятьдесят седьмой? — переспросил я. — Ты считал? — Я считаю. Это помогает не сойти с ума окончательно. Знать, что ты не один. Что вас много. Что каждый из вас прошёл через то же, что и я. Я посмотрел на Алехандро. Он выглядел растерянным, но спокойным. Страх ушёл из его глаз. — Что теперь? — спросил он. — Теперь ждать, — ответил я. — Смотреть на новых гостей. Помогать им войти. — И так всегда? — Всегда. Он кивнул. Осмотрел комнату, в которой мы стояли, — она была точной копией гостиной по ту сторону, только всё было зеркально перевёрнуто. — А там? — он кивнул на зеркало, за которым остался его мир. — Там твой дневник. Твои записи. Их найдёт следующий гость. — Кто будет следующим? — Не знаем. Может, через месяц. Может, через год. Может, через десять лет. Мы ждём. Алехандро подошёл к зеркалу, прижался лбом к стеклу. С той стороны, в кабинете, на столе лежал его дневник, открытый на последней странице. — Я хочу написать ему, — сказал он. — Предупредить. — Не поможет, — ответил доктор. — Я пробовал. Они не верят. Они думают, что это сон. Или бред. Или часть болезни. — Но я должен попытаться. — Пробуй. Это поможет тебе. Ему — нет. Но тебе — да. Алехандро подошёл к столу с той стороны — точнее, его рука прошла сквозь стекло и взяла перо. Я видел, как он пишет на чистой странице дневника. Быстро, нервно, крупными буквами. Потом отдёрнул руку и отошёл. — Что ты написал? — спросил я. — «Не входи. Здесь вечность. Беги». Я покачал головой. — Он не поверит. — Знаю. Но я попытался. Я похлопал его по плечу. Он был такой же, как я. Такой же наивный. Такой же живой внутри, несмотря ни на что. — Привыкай, — сказал я. — Здесь всё иначе. — А ты привык? Я посмотрел на доктора Мендосу. Потом на свою руку — она была почти прозрачной. — Привыкаю, — ответил я.

***

Позже Сегодня шёл дождь. Настоящий дождь, с грозой и ветром. Я стоял у окна и смотрел, как вода стекает по стеклу. По ту сторону. — Ты скучаешь? — спросил Алехандро, подходя. — По чему? — По дождю. По запаху. По тому, как пахнет мокрая земля. Я помолчал. Потом ответил: — Скучаю. По дождю. По солнцу. По ветру. По тому, как просыпаешься утром и знаешь, что день будет новый. Не такой, как вчера. — Здесь все дни одинаковые. — Да. Здесь вечное сегодня. Мы стояли у окна и смотрели на дождь. Капли стекали по стеклу, собирались в ручейки, падали вниз. Там, снаружи, мир жил своей жизнью. А мы смотрели на него изнутри. — Иногда мне кажется, — сказал Алехандро, — что это сон. Что я проснусь, и всё это исчезнет. И я буду дома. — Не исчезнет. — Знаю. Но иногда кажется. Я кивнул. Мне тоже иногда казалось. Особенно по ночам, когда луна светила особенно ярко. Тогда я закрывал глаза и представлял, что я в Мадриде. Иду по Калле де Алькала. Слышу стук колёс по мостовой. Чувствую запах кофе из маленькой кофейни на углу. Потом открывал глаза — и видел только зеркала. И лица в них. Свои и чужие. — Как ты думаешь, — спросил Алехандро, — мы когда-нибудь умрём? По-настоящему? — Не знаю. Доктор говорит, что нет. — А ты что думаешь? Я долго молчал. Потом ответил: — Думаю, мы уже умерли. Только не заметили. Он посмотрел на меня. В его глазах был тот же страх, что я видел в своём отражении сотни раз. — Страшно, — сказал он. — Да. Но привыкаешь. — Ты так часто это говоришь. «Привыкаешь». Ты сам в это веришь? — Нет. Но это помогает. Он кивнул. Мы снова уставились на дождь. Где-то в доме играли дети. Жена доктора Мендосы напевала старую песню. Жизнь по ту сторону стекла текла своим чередом. А мы стояли и смотрели на дождь. Вечность.

***

Не помню когда Сегодня пришёл новый гость. Я увидел его из окна — молодой человек в дорожном костюме, с чемоданом в руке. Он шёл по тропе, оглядываясь по сторонам, и лицо у него было такое же, как у всех, — любопытство, тревога, надежда. — Ещё один, — сказал Алехандро, подходя. — Да. — Сколько их уже было? — Пятьдесят семь. Он будет пятьдесят восьмым. — Ты считаешь? — Доктор считает. Я запоминаю. Мы смотрели, как новый гость подходит к дому, стучит, входит. Как ходит по комнатам, зовёт, ищет. Как находит дневники — сначала мой, потом Алехандро, потом доктора. Как читает их, и лицо его становится всё бледнее. — Что с ним будет? — спросил Алехандро, хотя знал ответ. — То же, что с нами. Он пройдёт через страх, отрицание, гнев, принятие. И войдёт. — Сколько времени это займёт? — Неделя. Может, две. Может, месяц. У всех по-разному. Мы смотрели, как новый гость сидит в кабинете, сжимая в руках дневник. По его щекам текли слёзы. — Я хочу ему помочь, — сказал Алехандро. — Не можешь. — Знаю. Но хочу. Я похлопал его по плечу. — Привыкай. Он горько усмехнулся. — Ты опять за своё. — Это правда. Привыкаешь ко всему. Даже к этому. Мы стояли у зеркала и смотрели, как новый гость плачет. За его спиной, в углу комнаты, уже начинали собираться тени. Скоро они покажутся ему. Скоро начнутся шаги. Потом голоса. Потом зеркала. Скоро он станет одним из нас.

***

Позже Новый гость — его зовут Диего — прошёл через всё быстрее других. Всего за неделю. Сегодня он вошёл. Я видел, как он подошёл к зеркалу. Как долго смотрел на своё отражение. Как протянул руку и коснулся стекла. Алехандро взял его за руку и потянул. Диего не сопротивлялся. Он вошёл легко, как все. Зажмурился, открыл глаза — и был здесь. — Здравствуй, — сказали мы хором. — Здравствуйте, — ответил он. Он огляделся. Увидел нас всех — пятьдесят восемь человек в зеркальной гостиной. — Сколько вас? — спросил он. — Пятьдесят восемь, — ответил доктор. — Ты пятьдесят восьмой. Диего кивнул. Подошёл к зеркалу, посмотрел на ту сторону. Там, в кабинете, на столе лежал его дневник, открытый на последней странице. — Я хочу написать, — сказал он. — Пробуй, — ответил Алехандро. — Это не поможет, но пробуй. Диего протянул руку сквозь стекло, взял перо и написал: «Не входи. Здесь вечность». Потом отдёрнул руку и отошёл. — Поможет? — спросил он. — Нет, — ответил я. — Но тебе станет легче. Он кивнул. Посмотрел на нас. — Что теперь? — Теперь ждать следующего, — ответил доктор. — И так всегда? — Всегда. Диего помолчал. Потом спросил: — Сколько вы уже здесь? Мы переглянулись. Я ответил первым: — Я не знаю. Может, месяц. Может, год. — Я — три года, — сказал Алехандро. — Или пять. Я сбился. — Я — десять лет, — сказал доктор. — Или двадцать. Я не считаю уже давно. — А они? — Диего кивнул на старика, на индейца, на девушку с косами. — Они здесь дольше, — ответил доктор. — Гораздо дольше. Старик говорит, что помнит, как строили этот дом. Индеец — что жил здесь ещё до испанцев. Диего смотрел на них с ужасом и восхищением одновременно. — Как вы выдерживаете? — спросил он. Старик улыбнулся. У него не было зубов, но улыбка была доброй. — Привыкаешь, — сказал он. Я рассмеялся. Горько, но искренне. — Все так говорят, — сказал я. — И все привыкают. Диего посмотрел на меня. В его глазах был вопрос. — А ты? — спросил он. — Ты привык? Я посмотрел на свои руки. Они были почти прозрачными. Сквозь них виднелась стена. — Привыкаю, — ответил я.

***

Не знаю когда Сегодня я понял, что забыл лицо своей матери. Я сидел в кресле, смотрел в потолок и пытался вспомнить — и не мог. Черты расплывались, как акварель под дождём. Осталось только ощущение тепла, запах её духов, звук голоса. Но лица — нет. Я вскочил, заметался по комнате. Подошёл к зеркалу — к тому, которое вело в мой мир. Там, в кабинете, на столе лежала фотография. Я взял её, принёс к стеклу, всмотрелся. Мать. Молодая, красивая, улыбающаяся. Я смотрел на неё и узнавал. Но стоило отвести взгляд — лицо исчезало из памяти. Я заплакал. Впервые за долгое время. Алехандро подошёл, положил руку на плечо. — Что случилось? — Я забываю, — ответил я. — Я забываю их лица. — Это нормально. Со всеми бывает. — Я не хочу забывать. — Не можешь не забывать. Это цена. Я посмотрел на него. Он был спокоен. Умиротворён. Как доктор. Как старик. Как все они. — Ты уже забыл? — спросил я. — Почти всё, — ответил он. — Иногда вспоминаю кусками. Запах хлеба. Звук дождя. Голос отца. Но лица... лица уходят первыми. Я кивнул. Вытер слёзы. — Страшно, — сказал я. — Да. Но привыкаешь. Я рассмеялся сквозь слёзы. — Ты тоже туда же. — Это правда. Привыкаешь ко всему. Даже к забвению. Мы стояли у зеркала и смотрели на фотографию моей матери. Она улыбалась нам с той стороны. Не зная, что сын её уже не помнит.

***

Позже Сегодня пришёл новый гость. Молодая женщина. Её зовут Исабель. Она вошла в дом, и мы все смотрели на неё из зеркал. Она была красива — тёмные волосы, большие глаза, тонкие руки. Она искала своего брата, который приехал сюда год назад и не вернулся. — Диего, — позвала она. — Диего, ты здесь? Диего вздрогнул, когда услышал своё имя. Подбежал к зеркалу, прижался к стеклу. — Исабель! — закричал он. — Я здесь! Я здесь, сестра! Она не слышала. Она ходила по комнатам, звала, плакала. — Она не видит меня, — прошептал Диего. — Почему она не видит меня? — Ещё рано, — ответил доктор. — Она увидит, когда будет готова. — Я не хочу, чтобы она была готова! — закричал Диего. — Я хочу, чтобы она ушла! Чтобы спаслась! — Нельзя. Она уже вошла в дом. Обратного пути нет. Диего рванулся к зеркалу, попытался пройти сквозь стекло — но оно стало твёрдым, непроницаемым. — Пустите меня! — кричал он. — Я должен её предупредить! — Не можем, — сказал старик. — Законы здесь другие. Она должна пройти путь сама. Диего бил по стеклу кулаками, пока они не покрылись кровью. Кровь стекала по зеркалу, застывала, исчезала. — Прости, — прошептал я. — Мы все через это проходим. Он рухнул на пол и зарыдал. А Исабель ходила по дому и звала брата.

***

Позже Исабель прошла путь быстрее всех. Всего за пять дней. Она была сильная, но дом оказался сильнее. Сегодня она вошла. Диего встретил её у зеркала. Они обнялись и долго стояли, не говоря ни слова. — Прости, — наконец сказал Диего. — Прости, что не смог предупредить. — Ты пытался, — ответила она. — Я видела твои записи в дневнике. Я не поверила. — Никто не верит. — Теперь верю. Она огляделась. Увидела нас всех — пятьдесят девять человек. — Сколько вас? — Пятьдесят девять, — ответил доктор. — Ты пятьдесят девятая. Она кивнула. Подошла к зеркалу, посмотрела на ту сторону. Там, в кабинете, на столе лежал её дневник. — Я хочу написать, — сказала она. — Пробуй, — ответил Алехандро. — Это не поможет, но пробуй. Она протянула руку сквозь стекло, взяла перо и написала: «Не ищи меня. Я в порядке. Не приезжай сюда». Потом отдёрнула руку и отошёл. — Кому ты написала? — спросил я. — Своей младшей сестре. Она тоже захочет приехать, когда я не вернусь. — Она приедет, — сказал доктор. — Они всегда приезжают. Исабель посмотрела на него с ужасом. — Значит, она тоже...? — Да. Если ты написала «не приезжай», она приедет обязательно. Любопытство сильнее страха. Исабель закрыла лицо руками. — Я обрекла её, — прошептала она. — Нет. Дом обрекает. Мы только свидетели. Мы стояли вокруг неё — пятьдесят девять призраков, пятьдесят девять свидетелей вечности. И каждый из нас прошёл через то же. Каждый из нас кого-то потерял. Каждый из нас кого-то обрёк. — Привыкай, — сказал я. Она подняла на меня глаза. В них были слёзы. — К этому нельзя привыкнуть, — сказала она. — Можно, — ответил я. — Ко всему можно привыкнуть. Даже к вечности.

***

Здесь записи обрываются. На последних страницах дневника, оставленного в кабинете, появляется множество записей разными почерками: «Не входи» — почерк Хуана «Здесь вечность» — почерк Алехандро «Я люблю тебя, прости» — почерк Диего «Не ищи меня» — почерк Исабель «Мы ждём тебя» — почерк доктора Мендосы И в самом низу, крупными буквами, словно кто-то пытался докричаться сквозь стекло: «БЕГИ. ПОКА НЕ ПОЗДНО. ОНИ НЕ ВРУТ — ЗДЕСЬ ВЕЧНОСТЬ. НО ОНА НЕ ТАКАЯ, КАКОЙ КАЖЕТСЯ. ЗДЕСЬ НЕТ ПОКОЯ. ЗДЕСЬ ТОЛЬКО ОЖИДАНИЕ. ВЕЧНОЕ ОЖИДАНИЕ СЛЕДУЮЩЕГО ГОСТЯ. И ТЫ НИКОГДА НЕ УМРЁШЬ. НИКОГДА НЕ УЙДЁШЬ. НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕШЬ ТЕХ, КОГО ПРИВЁЛ СЮДА. ЭТО САМЫЙ СТРАШНЫЙ СТРАХ — ЗНАТЬ, ЧТО ВСЁ ЭТО БУДЕТ ДЛИТЬСЯ ВЕЧНО. И ТЫ НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ ИЗМЕНИТЬ». Ниже — приписка, сделанная дрожащей рукой: «Меня зовут Хуан Моралес. Я был учёным из Мадрида. Я приехал сюда в апреле 1873 года. Сейчас я не знаю, какой год. Я забыл лицо своей матери. Я забыл запах дождя. Я забываю себя. Скоро я забуду всё. Останется только дом. Только ожидание. Только вечность. Если ты читаешь это — беги. Не слушай голоса. Не смотри в зеркала. Не верь, что здесь покой. Здесь только мы. И мы ждём тебя. Всегда ждём. Прости нас»

***

Самая последняя запись в дневнике — не рукой Хуана, не рукой доктора, не рукой никого из известных. Она написана словно самим домом, буквами, сложенными из пыли на последней странице: «Дорогой гость. Ты прочитал всё. Ты знаешь правду. Теперь ты часть нас. Даже если ты ещё не вошёл — ты уже здесь. Твои мысли с нами. Твой страх с нами. Твоя душа уже коснулась стекла. Не бойся. Это не больно. Это просто — шагнуть вперёд. Закрыть глаза и довериться. Мы ждём тебя в зеркалах. Мы ждём тебя в стенах. Мы ждём тебя в пыли на чердаке. Приходи. Мы напоим тебя чаем. Покажем фотографии. Расскажем истории. Приходи. Здесь вечность. Но она не страшна, когда ты не один. А ты никогда не будешь один. Теперь — никогда. Все мы»

***

Дневник заканчивается. Но истории не будет конца. Потому что новый гость уже на подходе. Он идёт по тропе. Он несёт в руке чемодан. Он ещё не знает, что ждёт его в этом доме. Но мы знаем. И мы ждём. Всегда ждём.