Глова 1

Глава 1. Люди, которые светятся Осень пятьдесят восьмого в Метровилле была золотой. Настоящей золотой, не в переносном смысле, а в прямом: листья кленов горели таким яростным желто-оранжевым, что казалось, будто город охвачен тихим, теплым пламенем. Воздух пах дымом, яблоками и приближающимся холодом. Джек Артур любил эту пору. Любил, как солнце косо падает на витрины магазинов, как девушки кутаются в шарфы, как город готовится к зиме, замедляя свой бег. Он шел по Бродвею, насвистывая мелодию, которую крутили по радио, и ловил взгляды. Много взглядов. Всегда много взглядов. Он был создан для взглядов. Это он знал точно. В его походке было что-то от хищника, который вышел на прогулку и позволяет себя разглядывать. Плечи расправлены, подбородок приподнят, улыбка легкая, чуть насмешливая, обещающая ровно столько, сколько нужно, чтобы хотелось еще. Костюм сидел идеально Эдна знала свое дело. Бронзовая ткань облегала его фигуру, как вторая кожа, подчеркивая каждую линию мышц, каждый изгиб торса. Вырез на груди ровно настолько глубокий, чтобы дразнить, но не шокировать. Символ гамма-излучения на груди пульсировал слабым светом в такт сердцебиению. — Гамма Джек! — закричал мальчишка с газетами. — Гамма Джек, автограф! Джек остановился, наклонился, взял протянутый клочок бумаги. Расписался красиво, с завитушками. Подмигнул. — Держи, парень. Береги себя. — Я тоже хочу быть Супером! — выпалил мальчишка. — Тогда тренируйся улыбаться, — серьезно сказал Джек. — Это самое главное оружие. Мальчишка засмеялся и убежал. А Джек пошел дальше, и улыбка его погасла, как только он отвернулся. Самое главное оружие. Если бы он только верил в это сам. Он шел в кафе «У Мэдж» место, где Суперы могли побыть собой. Или хотя бы не быть героями. Мэдж, бывшая костюмерша с Бродвея, терпеть не могла «этих ряженых», но обожала их деньги. Поэтому в ее заведении был отдельный кабинет с тонированными стеклами, мягкими диванами и свечами на столах. Настоящими. Она говорила, что воск успокаивает нервы. Джеку нервы успокаивать не требовалось. Он вообще сомневался, что у него есть нервы. Скорее, были провода под напряжением, которые иногда искрили. Он вошел в кабинет первым. Уселся на диван, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку. Взял меню, полистал, отложил. Он знал его наизусть. Дверь открылась. И вошел он. Джек не позволял себе называть его по имени даже в мыслях. Это было слишком... личным. Слишком опасным. Поэтому он называл его «он» и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Гейзербим появился из коридора, как тень, как предчувствие беды. Массивный шлем с затемненным визором скрывал лицо. Тяжелый плащ волочился по полу, Эдна сказала, что это «создает образ». Бронированные наплечники делали его фигуру еще более громоздкой, почти угрожающей. Он сел напротив, всегда спиной к стене, всегда лицом к двери. Привычка, въевшаяся в кости. — Ты опять пялился в витрину, — сказал Гейзербим. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, с интонациями человека, который привык говорить мало и по делу. — Я изучал публику, — Джек улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Изучал, на что она реагирует. — Она реагирует на то, что ты — ходячая реклама стирального порошка. "Отстирывает даже радиоактивные пятна". — Остроумно. Ты тренировался? — Я наблюдал. — За мной? Пауза. Слишком долгая для случайного ответа. — За людьми, — сказал Гейзербим. — За тем, как они на тебя смотрят. — И как они смотрят? — Как на чудо. Как на то, что они хотели бы иметь, но не могут. Как на... Он замолчал. — Как на что? — Джек подался вперед. — Как на свет, — тихо сказал Гейзербим. — Который греет, но обжигает, если подойти слишком близко. Джек смотрел на него. На этот визор, за которым невозможно было ничего прочитать. На эти руки, сжатые в кулаки на столе. На эту спину, напряженную так, будто он готовился к бою. — А ты? — спросил Джек. — Ты тоже так на меня смотришь? Гейзербим встал. Резко, почти грубо. — Я пойду. — Сядь. — Я... — Сядь, Саймон. Имя прозвучало как выстрел. Гейзербим замер. Медленно, очень медленно опустился обратно на стул. — Не называй меня так, — сказал он. Голос дрогнул. — Здесь. — А где называть? Там, где нас никто не слышит? Там, где можно снять этот дурацкий шлем и просто поговорить? — Не начинай. — Я уже начал. Месяц назад. Полгода назад. Два года назад, когда впервые тебя увидел. Ты помнишь тот день? Молчание. — Я помню, — продолжал Джек. — Ты стоял на крыше, спиной ко мне, и смотрел на город. Я подлетел, хотел сказать какую-то глупость, типа "привет, сосед, не найдется лишнего лазера?". А ты обернулся, и я увидел свое отражение в твоем визоре. И подумал: "Вот человек, который смотрит на мир сквозь стекло. Интересно, что он видит?" — Ты думал не так. Ты думал: "Как снять с него этот шлем?" Джек моргнул. Потом рассмеялся — негромко, удивленно. — Ты читаешь мысли? — Я читаю людей. Это моя работа. Я адвокат и юрист, забыл? Я должен понимать, что у людей внутри, чтобы защищать их. — И что у меня внутри? Гейзербим молчал долго. Так долго, что свеча на столе оплавилась на треть. — Боль, — сказал он наконец. — Огромная, старая боль, которую ты залил светом, как цементом. Под ним всё еще кровоточит. Ты боишься, что однажды цемент треснет, и все увидят, что под ним нет ничего, кроме пустоты. Джек перестал улыбаться. Его лицо стало чужим, не маска, но и не он сам. Что-то промежуточное. — Ты слишком много на себя берешь, — сказал он тихо. — Ты сам спросил. — А ты ответил. Теперь моя очередь? — Не надо. — Почему? — Потому что я боюсь твоего ответа. Джек встал. Подошел к окну тонированному, скрывающему их от внешнего мира. Посмотрел на улицу, где обычные люди занимались обычными делами: спешили по делам, тащили сумки, держали за руки детей. — Ты знаешь, каково это — светиться всегда? — спросил он, не оборачиваясь. — Не когда хочешь. А всегда. Даже во сне. Даже когда тебе плохо. Даже когда хочется просто исчезнуть, стать невидимым, чтобы никто не смотрел, не ждал, не требовал. Я не могу выключиться. Никогда. Моя кожа светится в темноте, и я никогда не знаю, что такое полная темнота. Полная. Когда ничего не видно, и можно просто быть. — Звучит как проклятие, — тихо сказал Гейзербим. — Это подарок. Так мне говорили. "Ты особенный, Джек. Ты — свет". А я иногда думаю: может быть, свет — это просто способ спрятаться. Ослепить всех вокруг, чтобы они не видели, какой ты на самом деле. — Какой ты на самом деле? Джек обернулся. В его глазах стояли слезы. Настоящие. Он не пытался их скрыть. — Я не знаю, — сказал он. — Я так долго играл эту роль, что забыл, кто я без нее. Может быть, меня вообще нет. Может быть, есть только Гамма Джек, ходячая атомная электростанция с идеальной улыбкой. Гейзербим встал. Подошел. Остановился в шаге, дистанция безопасности, дистанция, за которой начинается либо доверие, либо опасность. — Ты есть, — сказал он. — Я тебя вижу. — Сквозь шлем? — Сквозь всё. Ты думаешь, я не вижу? Я вижу, как ты смотришь на детей, когда думаешь, что никто не замечает. Как ты притормаживаешь у больниц, проверяя, не нужна ли помощь. Как ты отдаешь половину гонораров в приюты и запрещаешь это афишировать. Ты не функция, Джек. Ты человек. Самый человечный из всех, кого я знаю. Джек смотрел на него. На этот дурацкий шлем, за которым прятался кто-то очень важный. Кто-то, кто видел его настоящего. — А ты? — спросил он. — Ты — человек? — Я стараюсь им быть. — Тогда сними шлем. — Не могу. — Можешь. Боишься. — Да. Боюсь. Боюсь, что если я сниму его, то увижу в твоих глазах страх. Или жалость. Или отвращение. И это убьет меня быстрее, чем любой лазер. — А если я обещаю не бояться? — Ты не можешь обещать за свои инстинкты. — Могу. Я Гамма Джек. Я сам решаю, чего бояться. Тишина повисла между ними, густая, теплая, почти осязаемая. Свеча догорала, пламя металось в последней агонии. — Не сегодня, — сказал Гейзербим. — Не здесь. Но... когда-нибудь. Может быть. — Я подожду, — сказал Джек. — Я умею ждать. — Ты? Который никогда не ждет ни секунды, потому что мир крутится вокруг тебя? — Для тебя — подожду. Сколько скажешь. Гейзербим отвернулся. Его плечи дрогнули — едва заметно, но Джек заметил. — Мне пора, — сказал он. — Увидимся завтра? — Завтра у меня суд. — Послезавтра? — Я позвоню. — Ты никогда не звонишь. — Позвоню. Он ушел, оставив после себя запах озона и тишину. Джек стоял у окна и смотрел, как внизу, на улице, появляется темная фигура в плаще, как она растворяется в толпе, как исчезает, будто ее и не было. — Саймон, — прошептал он одними губами. — Что ты со мной делаешь? Вернувшись в свою квартиру на верхнем этаже небоскреба, Джек долго стоял у панорамного окна. Город внизу сиял миллионами огней, рукотворное звездное небо, созданное людьми, которые боялись темноты. Он смотрел на эти огни и думал о том, что среди них есть один, который светит по-другому. Не лампочками, лазерами. Не для красоты, а для защиты. — Ты даже не знаешь, как ты прекрасен, — сказал он пустоте. — Там, внутри, под этой броней. Если бы ты только знал. Его тело слабо засветилось в темноте, привычное свечение, которое он ненавидел и любил одновременно. Голубые отблески ложились на стекло, на пол, на стены. Он был один в своей роскошной тюрьме, и единственным, кто мог бы его отсюда вытащить, был тот, кто боялся подойти ближе, чем на шаг.