Глова 3

Глава 3. Первый ужин Ресторан назывался «Уголок» и находился в подвале старого здания на окраине Метровилля. Туда почти никто не заходил, потому что вывеска была тусклой, а вход неприметным. Но внутри оказалось уютно: красный кирпич, свечи в стеклянных банках, деревянные столы, вытертые до блеска локтями многих посетителей. — Откуда ты знаешь это место? — спросил Саймон, оглядываясь. — Я знаю все места, где можно спрятаться, — ответил Джек. — Привычка. Они сели в углу, подальше от единственного окна (маленького, под самым потолком). Официантка, пожилая женщина с усталыми глазами, принесла меню и удалилась, даже не взглянув на них. — Она не узнала тебя, — удивился Саймон. — Она не смотрит на посетителей. Она смотрит на заказ. Идеальный официант. — Ты и об этом подумал? — Я много о чем думаю, когда дело касается безопасности. Саймон усмехнулся. Взял меню, полистал. — Здесь нет ничего сложного. Простая еда. — Лучшая еда, простая. Как люди. Они заказали: Саймон — мясо с кровью и овощи, Джек — суп грибной, напитки, и салат. Джек, заметив удивленный взгляд спутника, пояснил: — Я не ем мясо. Не могу смотреть в глаза животным, которых потом съем. — Ты и такая чувствительность? — Я и такая. Удивлен? — Я перестаю удивляться всему, что связано с тобой. Ты — сплошной сюрприз. Когда принесли еду, они ели молча. Не потому, что не о чем было говорить — просто тишина была комфортной. Такое бывает только с очень близкими людьми: можно молчать и не чувствовать неловкости. — Расскажи о себе, — попросил Джек, откладывая вилку. — Не о Гейзербиме. А оСаймоне. Где ты вырос? Кем хотел стать? О чем мечтал? Саймон долго жевал, прежде чем ответить. — Я вырос в Истсайде. Район не очень, но мы справлялись. Отец работал на заводе, мать сидела с младшими. Я был старшим, так что ответственность легла на меня рано. В школе меня не любили. Я был... странным. Слишком тихим. Слишком наблюдательным. Дети не любят тех, кто слишком много видит. — А способность когда проявилась? — В тринадцать. Я разозлился на хулигана, который отобрал у сестры куклу. Посмотрел на него и прожег дыру в его куртке. Хорошо, что не в нем самом. С тех пор я стал бояться своих глаз. — Ты носишь шлем с тех пор? — Нет, сначала просто отводил взгляд. Носил темные очки. Потом, когда стал Супером, Эдна предложила шлем и линзы, которые работают как шлем, но только без усиления луча и немного темнее. Сказала, что это защитит и меня, и других. — Она права. — Знаю. Но иногда я мечтаю снять его. Просто идти по улице и смотреть на мир. На облака. На людей. На тебя. Джек замер. Вилка застыла на полпути ко рту. — На меня? — Ты просил честно. Я честно. Я хочу посмотреть на тебя без стекла. Хочу увидеть, какого цвета твои глаза на самом деле. Не в отражении. Не сквозь фильтры. Просто — глаза. Джек положил вилку. Его руки дрожали — едва заметно, но Саймон заметил. — Ты знаешь, что я чувствую, когда ты так говоришь? — спросил Джек. — Что? — Что я человек. Что меня видят. Не Гамму Джека, не сияние, не улыбку. А меня. — Я всегда тебя вижу, — тихо сказал Саймон. — С первого дня. — Что ты увидел в первый день? — Свет. Не тот, которым ты светишься. Другой. Внутренний. Ты стоял на крыше, и вокруг тебя были люди журналисты, фанаты, операторы. А ты смотрел куда-то вдаль, за горизонт, и в твоих глазах была такая тоска... такая глубокая, старая тоска... Я подумал: вот человек, который устал быть тем, кем его сделали. Джек молчал долго. Так долго, что свеча между ними оплавилась почти до основания. — Никто никогда не видел этого, — сказал он наконец. — Тысячи людей смотрели на меня, интервью, фотосессии, поклонники... и никто не увидел. А ты увидел. За секунду. — Потому что я тоже такой. Тоже устал. Тоже хочу просто быть. — Тогда будь. Со мной. Саймон поднял глаза. В них не было лазеров. Только свет тот самый, внутренний, о котором говорил Джек. — Я боюсь, — признался он. — … — Я боюсь, что если позволю себе быть с тобой по-настоящему, то потеряю контроль. Что моя сила вырвется наружу, и я сделаю тебе больно. Что ты увидишь меня без защиты и разочаруешься. Что я не выдержу этого счастья. — А если я скажу, что готов рискнуть? — Тогда я скажу, что ты сумасшедший. — Я знаю. Ты уже говорил. Саймон улыбнулся. Впервые за вечер настоящей, теплой улыбкой, которая изменила всё его лицо. — Ты невыносим. — Я знаю. Это часть обаяния. — Это не обаяние. Это наглость. — Одно без другого не ходит. Они рассмеялись. Легко, свободно, как смеются люди, которым нечего скрывать. Официантка обернулась на смех, пожала плечами и пошла на кухню. — Знаешь, чего я хочу больше всего? — спросил Джек, отсмеявшись. — Чего? — Чтобы ты снял шлем. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Чтобы я мог поцеловать тебя по-настоящему. Саймон покраснел. Настоящий, живой румянец разлился по его щекам. — Ты всегда такой прямой? — Только с тобой. С остальными я играю. — Со мной не надо играть. Со мной надо... просто быть. — Я стараюсь. Они доели, расплатились (Джек настоял, сказав, что это его инициатива), и вышли в ночной город. Было прохладно, пахло дождем и бензином. Где-то далеко выла сирена, обычный звук Метровилля. — Я провожу тебя, — сказал Джек. — Не надо. Я сам. — Я знаю. Но я хочу. Они шли по пустынным улицам, плечом к плечу. Иногда их руки касались случайно, но оба чувствовали, что не случайно. Просто не решались сделать следующий шаг. У дверей дома Саймона (обычная многоэтажка, никаких пентхаусов) они остановились. — Спасибо за вечер, — сказал Саймон. — Это тебе спасибо. За то, что согласился. — Я... я рад, что согласился. Повисла пауза. Та самая, когда нужно либо поцеловаться, либо разойтись. — Спокойной ночи, Джек. — Хорошего вечера, Гейзербим… Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. — Иди уже, — прошептал Джек. — А то я не отпущу. Саймон кивнул и исчез в подъезде. А Джек еще долго стоял на улице, глядя на свет в окне на седьмом этаже, и его тело слабо светилось в темноте голубое, теплое, живое.