Кто в тебе умер? [Данковский, Стаматины]

— Что я вижу, — Данковский, плюнув на то, как выглядит со стороны — есть ли стороны кроме него? — покатал между пальцами край Андреевой водолазки. — Андрей Стаматин вспомнил о приличиях? Нет, что я такое говорю… это tumor paratogatus! В терминальной, если судить умозрительно, стадии. — Только оперировать прямо на станции не начни. Умер в тебе яргачин, Данковский. От них тоже отвернёшься на минуту, а они начинают языки чесать про своё, мясницкое, и не заткнёшь, — Андрей двинул его локтем с прохода. Беззлобно, конечно. Двигал бы злобно — Данковский полетел бы прямой наводкой на пути. — И вообще, чем стоять без дела, лучше иди, вон, Петру помоги. — Я думал, мы уже решили его не нагружать. — Так он только третий день сухой. С твирина представляешь, как руки колотит? Нет? — Андрей с прищуром заглянул ему в глаза; даже интересно, разглядел ли он там что-то, ведь Данковский уверен, что свои «пиры во время чумы» всегда откручивал обратно. — Вот и не представляй. Тебе не понравится. И запрыгнул на порог вагона — единственного пассажирского на весь поезд, — на Данковского не оглянувшись. В этом весь Андрей: в глаза будет обвинять в диктаторских замашках, а сам свято верит, что уж его-то не могут не послушать… на этот раз Данковский решил не срывать корону со стаматинской головы. Но только на этот. Как Андрей и предсказывал, у Петра тряслись руки так сильно, что тубус с бумагами он тащил по платформе, кинув под него какую-то тряпку. В Городе после эпидемии осталось поразительно много тряпья. Судя по заботе, вряд ли это чертежи Многогранника. Что там такое — отвечать, конечно, отказались: — Не знающий груза да не будет раздавлен весом его, — и улыбнулся так злобно и живо, словно не его пять дней назад Данковский нашёл на кладбище в состоянии худшем, чем многие тамошние постояльцы. — Не Многогранник, успокойся. Глаза б мои эту гекатомбу не видели… Только когда Пётр с тубусом прохромал мимо и они с Андреем стали заносить его в вагон — тубус отказывался заноситься с упорством, достойным быка, — Данковский понял, что забыл дышать. Купе взяли одно на троих, и спать они с Андреем собирались поочерёдно. Так настоял Данковский. Сказал, что клятва Гиппократа не даст ему бросить Петра в потенциальной абстиненции, которая непонятно как пойдёт — чёрт знает, что это степное пойло делает с нервной системой… Пётр ворчал, мол, нечего за ним следить. Андрей согласился с тем условием, что его сон останется неприкосновенен. Данковский знал, что все эти договорённости умрут сегодня ночью, но молчал. Если чему Город и научил его, так это щадить чужое самолюбие. Иногда. Уезжали они из Города втроём, что значило — весь багажный отсек в их распоряжении. Но тубус всё равно положили под полку. Данковский едва не споткнулся о его конец, торчащий на проходе. Андрей уже вылечился от своей «тожной опухоли» и светил телом атланта, которое хоть сейчас отправляй на выставку — только закрасить бы зеленоватую гематому под рёбрами и налитую, ещё недавно кровившую ссадину у солнечного сплетения. Видя их, Данковский почувствовал, как в горле поднялась желчь. Не знаешь, кто хуже — «банальность зла» в виде вчерашних рабочих с консервы или её заказчик… Пётр свернулся у брата под боком, обмотав шею водолазкой на манер шарфа. Судя по ленивому виду Стаматиных, самая неблагодарная работа — сдача билетов и попытки объяснить глухому одонгу, что вообще такое «билет» — оставалась ему. Что же теперь. Горе побеждённым… и тем, кто позже всех заходит в купе. — Нет, ну правда, — Данковский тронул носком ботинка тубус. — Что вы такое везёте? Говорили, что не собираетесь работать. — Это и не наша работа, — хмыкнул Андрей и сполз пониже, чтобы Петру было удобнее держать голову у него на плече. — Это для реставраторов головная боль. Петю вчера посетила светлая мысль почту разобрать… впервые за полтора года… — Её чаще разбирать нет смысла, — отозвался Пётр. — Там сплошные угрозы. На твоё имя, кстати. — Смешные хоть? — Пошлая дрянь. И цифр больше, чем у Люричевой. Смешные только Аристарх писал. — Ну в общем, — Андрей снизошёл до того, чтобы вспомнить про вопрос Данковского — и впрямь болел. — Оказалось, наш Танцующий мост уже полгода в ведении какого-то там товарищества. Переделать перила после взрыва хотят, просили чертежи. Искали сами, но архивные копии иезуиты из ассоциации давно замарали, а оригиналы мы с собой прихватили… звучит как бред, сам понимаю. Но там в попечительском совете Кокоринов… помнишь такого, гусь, в шарфике жёлтом? Вопил громче меня, когда ты меня шил? — Допустим… — не стал спорить Данковский: послушать Андрея, так в том бунте половина Столицы участвовала. — Вот ему я верю. Ему все карты в руки. И чертежи тоже. Поезд тронулся. За окнами мягко качнулись чахлые степные деревья, выращенные не иначе как чудом — ведь только на чудесах этот Город и держался. Пётр, прикрывшись ладонью от солнца, смотрел в окно. Андрей выудил из безразмерных карманов узких полосатых штанов потёртую колоду карт и тасовал её бесцельно, просто чтобы руки занять, работая одними предплечьями. Данковский смотрел на них. И пытался, вопреки всем заветам Симона, выбрать только одну вероятность, а не видеть их все. — С Евой так и не попрощались, — заметил вдруг Пётр. — Я предлагал ей поехать с нами, — вздохнул Данковский. — Посмотрела бы Столицу. Танцующий мост, Аллею героев… ей бы понравилось. — Аллея героев точно нет. Она злая. Оскаленная. Бьёт тебя в глаза, пока не поймёшь… Еве одной никогда ничего не надо было вбивать, — Пётр опустил ладонь на глаза тем же жестом, каким их закрывают покойному. — А вот мы, горе-проектировщики, свои уроки позабыли. Сапожники без сапог… и даже в конце никакая болезнь не прочистила голову от рыцарских романов… — Потом понудишь, Петь, — тихо предупредил Андрей, и Пётр замолк. — А Ева… ну, не уехала. Да и куда бы она уехала? С ней фархадовские горизонтали давно делали страшные вещи. Всегда знал, что когда-нибудь её растянет по Омуту так, что она со дна соскрестись не сможет… когда она в последний раз была на улице? Года три назад? Вышла, глупая, в бакалею по зиме босая, да ещё и без денег… и даже не понимала, что не так, пока я ей свою куртку не отдал. Она ей потом пианино утепляла… — Курток я не видел, — пробормотал Данковский. — А была на улице совсем недавно. В день девятый, кажется, когда у нас Лавра… то есть, экспериментального быка чуть не съели. Она сидела в беседке. Про десятый и падение с Собора Данковский говорить не стал. Да и зачем говорить о нём? Смерти нет. — Видишь? Сидела! — Андрей воздел палец, как языческий жрец. — Ещё и ноги вытянула, да? — …да. — Вот! Пропала наша канарейка. Лист один остался, приклеенный к конторскому столу… Данковский дёрнулся. Он чувствовал на себе взгляд Петра, но, похоже, пока что тот в достаточно благостном настроении, чтобы не разрывать его на части. — Знаете, что? От таких разговоров самому лечь хочется. Петь, хватит спать, ещё успеешь! — Андрей потрепал близнеца по волосам, окончательно превратив их в исполнительское гнездо. — Сейчас я буду учить тебя выходить из денежных затруднений. Значит, так: берёшь колоду — одну, берёшь Данковского — сколько найдёшь, но больше одного я ещё не видел… и предлагаешь ему сыграть в «козла»! Он всегда сыпется на подсчётах. Главное — смотреть уверенно, когда врёшь. — Это я-то сыплюсь? — Данковский смахнул со столика те немногие пожитки, что они успели выставить — до них ли сейчас, когда на кону его честь! — А кто, ты думаешь, смету «Танатики» составляет? — А ты сам её составлял? Тогда не удивлён, что тебя прикрыли, — фыркнул Андрей. — Удивлён, что только сейчас! — Ты или с Даниилом лобзайся, или сдавай. Спать смерть как хочется, — зевок Петра оказался столь заразителен, что Данковскому понадобилось прикрыть лицо ладонью, чтобы его спрятать. — Слушаюсь и повинуюсь, чудовище природы…

***

Данковский не помнил, сколько они так сидели. Помнил только, какой ужасный удар нанесли его самолюбию. Андрей, ростовщик в художнической шкуре, и правда поправлял его на каждом подсчёте, а Пётр, страшнейший из чудотворцев, в половине раздач сажал его на «крюк». Сидели долго, вечер застали за картами. Сон был коротким и чёрным — с тех пор как он впервые, ещё не зная того, очутился в Многограннике, сновидения покинули Данковского навеки. Проснулся он в сизом серебре. Луна, огромная и яркая, до блеска начищенный четвертак, светила в окно. Пётр спал, согнув ноги в коленях, на плече у Андрея, и завернулся в свой сшитый из кусков, кажется, всех нашедшихся в Городе одеял тулуп. Андрей не потрудился даже здешней простынкой накрыться. А холодом из приоткрытой двери тянуло: должно быть, пара форточек в коридоре откинута. Рельсы стелились под колёса бесшумно. Данковский вспомнил, что тогда — в прошлой жизни, когда он только ехал в Город — стук колёс по местным, явно давно забывшим шаги ремонтной бригады путям вызвал у него тошноту и мигрень. Он бесшумно поднялся на ноги. Поймал момент между толчками, чтобы удержать равновесие. В лунном свете лица Стаматиных казались бескровными, и вся разница между ними смылась, сбежала вместе с цветом. Одна и та же складка между бровей, которую прочерчивает мучительная работа мысли. Упрямо сжатые губы богоборцев, готовых найти себя в Тартаре. Разве что у Петра, кажется, в уголках век что-то плачущее. Ева Ян была канарейкой для Сонной группы. Пётр — канарейкой для искателей чуда. И один такой «искатель» — не напомнишь ли, кто, Даниил? — свернул ей шею руками мужичья, присосавшегося к власти Карминского. Хотел посмотреть, что было бы, посмей он заговорить с Петром на кладбище. Но так и не смог. Один из последних актов его человеческой, недостойной Многогранника совести — не смочь. Данковский снял с себя плащ. Его не продувает, подкладка тёплая. Не одеяло, конечно, но брали ли они с собой одеяла? Он может выдумать одеяла. Но он не хочет выдумывать; добавлять ещё больше лжи. — …хватит уже, — Андрей завозился, почувствовав тяжесть — ну конечно, как бы он работал без чувства веса? — Я тебе не девица на выданье, чтобы за мной ухаживать. — Знаю, — Данковский сел напротив. — Просто… подумал, что… тебе холодно. — Твою мать, Данковский… — Андрей одной рукой растёр себе лоб, а второй обнял Петра поперёк груди. — Вокруг тебя — девять тысяч двести семьдесят три килограмма стекла. И ты до сих пор удивляешься холоду? Данковский замолк. Опустил глаза в пол. Пытался сбежать даже не от Андрея — от Андрея-то сбежать легче лёгкого; достаточно вспомнить, что в одиннадцатый день он растянулся своей ненавистной горизонталью под ногами Карминского. От самого себя. Нет, ну правда — на что рассчитывал Симон, когда выбирал себе «наследника»? Или он мерил по собственному малодушию? Всегда остаётся такая возможность. В этом поломанном ковчеге для полутора — память Симона Даниил уже почти не считал — человек остались только «возможности». А поезд всё нёсся в Столицу, которая тоже — не Столица, а так, отражение одной из Столиц в одном из стёкол. И Даниил смотрел на возможность быть ногами на этом полу, и на возможность тубуса с чертежами Танцующего моста, и на возможность быть с теми, кого предал, будто ничего не случилось… …настоящее чудо, что творцы хоть немного — если посадить себе брата на плечи, а самому тянуться на цыпочках, пока тело от натуги не взвоет, — но всё-таки выше своего творения. — …да и хер с тобой, — Андрей устроил плечи под воротом. — Вот. Укрылся. Полегчало? Данковский помолчал. Он мог сказать всё, что угодно, и потому у него нет права говорить. — Крыса ты, — продолжил Андрей вполголоса и говорил ровно — не видь Данковский, что Пётр носа из-под тулупа не показал, решил бы, что имеет дело с ним. — И, что поганее всего, крыса с зачатками совести… мило, конечно, что ты такой участливый. Раз мы все тут застряли, то лучше уж ты со своим мелким участием… но не лечи об нас свою больную совесть. Я-то ладно, мне похерам было и будет. Но вот Пётр фальши не терпит. Ему душу травить не надо. По-человечески прошу, не надо. — Да пусть, — Пётр скинул с головы ворот тулупа. — Говоришь так, будто я не заслужил… — Мне поебать, чего ты заслужил. — «Поебать», — повторил Пётр эхом. — А ведь это и есть — кара за то, что нам было «поебать». На Фархада с его сизифовой картой, на тех… пятьсот, кажется, человек, что за ночь сгорели в Сырых застройках… поебать. Лишь бы Многогранник стоял. Вот он и стоит. И поебать ему, кого в его стенах корёжить будет. — Так не должно быть… так не будет, — прошептал Даниил. — Ты… как ты говорил… «отмотаешь бобины» и снесёшь Многогранник? — в голосе Петра, чудилось Данковскому, надежды столько же, сколько и страха. — Нет. Это уже невозможно. Подозреваю, что теперь не осталось ничего, кроме Многогранника… но это ведь не приговор. Существование в его стенах бесконечно изменчиво. Должен быть способ сделать Память более… независимой от наблюдателя. Текучей. Живой. — Сколько Данковского оптикой не корми — а ему всё бы мертвецов поднимать да бабочкам жизни продлять! — Андрей усмехнулся, и его лицо перестало быть таким мёртвым. — Флаг тебе в руки и пинок под задницу. Ну и, когда будешь ставить опыты в амфитеатре, ждём билеты на третий ряд. — …почему на третий? — Штаны запачкаешь — лишу бессмертия.