Одинокие взгляды [Бурах, Данковский]

— Медведь, — сколько раз Спичку не проси не лезть под руку, когда алембик клинит — а ему что в лоб, что по лбу. — Медведь! Я это… вчера сам покопался. — Сам покопался, — повторил Бурах и, не сдержавшись, хлопнул ладонью по железному боку. — А я думаю, чего он решил сдохнуть? На радостях, что ты полез!.. — Сам говоришь, что сначала вникнуть надо, а потом уж бухтеть, и сам не вникаешь, — одно хорошо: Спичка, скорее, насупился, чем испугался. Ещё не хватало его пугать… — Нормально с алембиком всё, я проверял. Это… не знаю, что в него лили, но ржавчину счистило. И гайки поменяли. Бурах нахмурился. Это правда, что алембик давно надо было почистить и поменять крепежи у смесителя. Но не мог же он сделать это и забыть? Не мог. Но оно сделано. Бурах снял фильтратор, который прикрывал пришедший в негодность сифон, и… да. Тут и без него позаботились. Трубки новые. Гайки блестят, как только что с завода. Только трещало там что-то странное. — А это что ещё за фокусы?.. — Бурах сунул пальцы в сифон, и что-то живое забило по ним. Пришлось повозиться, чтобы достать… бабочку? Такую крупную, каких на Горхоне сроду не водилось — из одной этой можно выкроить штуки четыре местных капустниц. Бабочка, вынутая из сифона, улетать не торопилась. Ползала по ладони, цеплялась за кожу ножками-крючьями… — Ого! — Спичка от вида бабочки мигом забыл обиду и наклонился к ладони, разглядывая синие переливы, разделённые тонкими-тонкими чёрными ниточками. — А они, оказывается, живые. — А могут быть неживые? — спросил Бурах, не зная, чему дивиться больше: чудесной починке алембика или нездешней гостье. — У старика… ну, отца твоего таких витринка была. Ему старый Каин дарил. Я думал, он их сам вырезает и как-то фольгой обклеивает. Не бывает таких бабочек. — Ну, в тропиках, положим, и бывает. Но не у нас и точно не в сентябре… — Бурах почесал затылок. — Вот что. Держи её. Покажи Мишке, пусть порадуется. Выпустите снаружи. А мне алембик смотреть. — Да что там смотреть-то… — Ты починил? — Спичка промолчал: парень, конечно, с руками, но так ржавчину счистить не смог бы и он. — Вот буду думать, кто тут без нас копался… — Бабочка и копалась, — Спичка пожал плечами. — Очень смешно… иди, пострел, пока она в подвале не задохнулась. Спичка, держа бабочку в ладонях «коробочкой», вылетел из Берлоги. Бурах вздохнул. Осмотрел алембик — но он и правда как новый… хорошо, конечно. Оно хорошо. Только кто его починил?

***

Первую в истории Города больницу открыли напротив Театра. Для Бураха это только к добру — что в Берлоге он ждал, пока к нему придут с соплями, что здесь. А здесь хоть сидение оплачивалось: Каины, уж на что в облаках витают, на больницу не поскупились. Не надо думать, на что детей кормить и одевать… Да и дневать тут всяко приятнее, чем в Берлоге. Сидишь, на постную мину Стаха смотришь… красота. Их тут обычно четверо: они со Стахом, Лара медсестру подменяет и у стенок скребётся притащенный столичным светилом Яков Точечка — парнишка робковатый, но зашивающий разбитые лбы и вправляющий вывихи ловко. Должно быть ещё и «светило», но в чём дело с Данковским — Бурах так и не понял. Он то появлялся, то нет. Никогда не угадаешь. — Я тут ещё… э-э… пару подписок оформил. Из своих средств, конечно… вот, — Точечка положил на стол, за которым Бурах от нечего делать лузгал орехи, пожелтелую сшивку. — Архив судебной медицины и общественной гигиены. Я читал. Тут много полезного… особенно если не тратить время на первые двадцать страниц. Стах хмуро посмотрел на сшивку. Полистал. — Зря, — выдал он тяжело, как камень в колодец ронял. — Такое люди Ольгимских изымут. — Ну не стращай ты, — фыркнул Бурах и сам потянулся за сшивкой. — Я посмотрю, да? — Конечно! — закивал Точечка. — За тем и принёс. Чтобы поделиться. Бурах бегло пролистал. Как Точечка и говорил, первые двадцать страниц — это воззвания, распоряжения, подвижки в составе правительственных медицинских чинов… всё то, на что Городу плевать с верхушки Многогранника: бенефициаров живьём видал один Симон Каин, да и после его смерти «внешний мир» так и не объявился. А вот дальше начинались разборы отдельных медицинских освидетельствований, памфлеты в защиту женщин-медиков, рекомендации по санитарным условиям на предприятиях… — …да уж, — Бурах отложил журнал. — Тяжёлому это точно не понравится. — Попрошу рыбными консервами закладывать, — Точечка улыбнулся, но быстро струхнул. — Ну, чтобы в глаза не бросалось… — Мы поняли, Яков, — Стах подпёр голову рукой. Дверь скрипнула. Бурах уже встрепенулся — наконец-то руками можно что-то поделать! — но это был всего лишь Данковский. — Тяжёлый Влад, если собирается мешать работе больницы, пусть выскажется лично, — а подбородок-то как выпятил!.. сразу видно, что Города не нюхал: если Тяжёлый Влад захочет — в Горхон полетят и заказанные Точечкой журналы, и сам Яков. — Яков, хвалю за инициативность. Зайдите ко мне, если не заняты. Обговорим моё участие в вашей затее. И вышел, оставив приоткрытой дверь. Бураху показалось, что Данковский задержал на нём взгляд — тяжёлый такой, на плечи давящий. Точечка за столичным дохтуром побежал хорошо не вприпрыжку — прямо как телок за маткой… — Нагловат этот бакалавр, — заметил Бурах, когда Точечка, извинившись непонятно за что, закрыл за собой дверь. — Даже хорошо, что ему прилетит только за журналы… на первый раз легко отделается. — Может, и не прилетит, — Стах стал барабанить по столу. — Каины ему чуть не в рот заглядывают, а с ними ссориться Тяжёлый без нужды не станет… о. — Что? На сшивке сидела уже знакомая синяя бабочка. — Опять. В окно выкинь, — посоветовал Бурах. — Успею. Ларе понравится, — Стах протянул ладонь — бабочка, помахивая здоровыми, и правда как фольгой обклеенными крыльями, забралась на его мозолистые пальцы. — Кричи, если понадоблюсь.

***

Даже в Столице такие расфуфыренные кабаки были разве что в одном месте в центре. Бурах за всю учёбу в таком только раз — и не по своей воле: однокашник пригласил, а он не сумел отказать — и больше не рвался. Быть слоном в посудной лавке ему не улыбалось. Началось всё с одонга, которому Бурах тоже не сумел отказать: червь плакался, что его суженная пропала прямо накануне свадьбы, и во всём точно виноват Стаматин-злодей, у которого она подрабатывала… им там мёдом намазано, что ли? Бурах не знал. Так чего бы и доброе дело не сделать, и самому не поглядеть… По дневному времени кабак пустовал. Только хозяин за стойкой складным ножом поигрывал да брату — шабнак твириновый, а не человек — подливал. Бурах спустился, грохоча по железной лестнице. — Гляди-ка, какие гости в наших Палестинах! — Стаматин оскалился — на драку нарывался, что ли? — Что, менху? Повод хороший или неделька тяжёлая? «Менху». Так даже Уклад ему не говорил. — Ты хоть знаешь, что это слово значит? — хмуро спросил Бурах. — Лучше, чем тебе кажется, — Стаматин кивнул на стул барный стул — не поблизости с братом. — Да ты присаживайся, в ногах правды нет… пить будешь? — Нет, — но на предложенное место сел: ещё не время нарываться. — Поговорить пришёл. Стаматин переглянулся с братом. Тот глянул на Бураха с какой-то затравленной надеждой, и была в его глазах такая муть… Бурах невольно отвёл взгляд. Странный человек. Неудивительно, что Ласка с ним спелась. — Так говори, — Стаматин улыбался, но Бурах видел, как напряглись его плечи. — Когда это я в разговоре отказывал? — Боракчин знаешь? С пятном на щеке, похожим на ворона? — Стаматин на мгновение застыл; этого Бураху хватило. — Ты чего это чужую невесту похитить решил, а? — …ты меня за дурака-то не держи, Бурах, — нож воткнулся в стойку, чуть подрагивая. — Знаю я, как ваши осенние свадьбы проходят. — Чем осенние-то тебе не угодили? — нахмурился Бурах. — Такие же, как в любое другое время года. — Ври больше. Не за живых вы их сватаете. Бурах опешил. Подавился от возмущения воздухом. — …да ты с ума сошёл! — не удержался — хлопнул ладонью по стойке. — Эту дурость сторожа Термитника выдумывают, чтобы в белом пальте кулаками махать! Людей не режут даже в худшие годы. Только быков. Ей богу, Стаматин… поменьше пьянь слушай. И смотри на что-то, кроме своей небесной будки. — Вот когда «небесную будку», — рот опасно дёрнулся; Бурах невольно отодвинулся, — …строили, я всякого и насмотрелся. Не ври, Бурах. Всё равно не выходит. И вдруг — другой хлопок: слабее, чем Бурахов, но гулко разнёсшийся под потолком. Под узкой ладонью, исцарапанной сверху донизу, трепыхалась здоровая синяя бабочка. — …а он и не врёт, — заметил другой Стаматин. — Забыл, где мы, Андрей? Здесь не может быть смерти… и для них тоже теперь не будет. Да и как землю можно кормить, если мы её не касаемся, в самом-то деле?.. Стаматин нахмурился. Потёр подбородок, смотря на Бураха. Поднял палец, прося подождать, и скрылся в подсобке. Бурах смотрел на синюю бабочку. Стаматин убрал руку, и он увидел её — всю переломанную, покорёженную, что грани их с братом башни… бессмысленная смерть. — Ну и зачем? — хмуро спросил Бурах. — Их у Даниила знаешь, сколько? — Стаматин улыбнулся совсем уж криво — как будто от твирина уже нервы коротит. — У вас — проект быков, а у них с Каиным — проект бабочек… ты лучше скажи… неужели ты и правда ничего не помнишь? — Да что про тебя помнить? Мы же только раз виделись. Когда ты у Ласки торчал… — Бурах вздохнул: надо же было так допиться, а ведь вроде молодой ещё. — Завязывал бы ты с пойлом, вот что. — Не пойло это уже. Так, вода пахучая, — и, рисуясь, опрокинул в себя стопку разом, даже не поморщившись — а от твирина любой бы поморщился. Стаматин вернулся с девицей, которую Бураха и просили разыскать. Пленницей она не выглядела. На взгляд Бураха — невеста как невеста. Симпатичная, конечно, с красивыми коровьими глазами, но Бодхо других и не звала. И впрямь сказать нечего, кроме как о пятне на щеке. — Эмшэн? — она медленно моргнула, глядя на Бураха. — А ты тут зачем?.. — За тобой, — старший Стаматин приземлился на один из стульев — поближе к своему ножу. — Думает, тебя тут в плену держат!.. так что? Вы всем Укладом сговорились, что ли? — Никто ни с кем не сговаривался, эрдэм. Я же говорю пятый раз, не режут давно людей! Бохир, нельзя так… не хочет Бодхо людской крови. Раньше, может быть, принимала. Ещё до того, как колдуны пришли. Но теперь — нельзя. — Как интересно, а?.. ещё в прошлом году это никого не останавливало… — Жуткий у тебя прошлый год был, Стаматин, — Бурах уже устал спорить. — Ладно. Ладно! Допустим, я поверил… тогда извини, Боракчин, — Стаматин развёл руками. — Перепугала ты меня, вот и дурю. Я уже Хулан под монастырь подвёл, не хочу второй раз отдать кого-то костлявой… — …так Хулан живая, — Боракчин удивлённо моргнула. — В Шэхэне для Земли пляшет. — Что?.. ну нет, вот тут вы заврались. Шутки-то бросьте, пока не заставил, — Стаматин нахмурился. — Она же заболела, как только зараза началась… прямо у меня на руках померла, в паре комнат отсюда… Брат положил ему ладонь на плечо и покачал головой. Стаматин мгновенно заткнулся — как струна лопнула. — Кончал бы ты бухать, брат, — Бурах отодвинул бутыль, за которой потянулся Стаматин. — Своих работников уже забывать начал. Так и до белки недалеко. — Белка теперь у всех, кроме нас с Петром. Данковский, чтоб его… — фыркнул Стаматин. — Ну, совет да любовь… если у вас есть такие слова… Хулан поклон от меня, если встретитесь. Поверить не могу!..

***

— Здравствуй, хозяйка, — на пороге Омута Бураха встретила Ева Ян — девушка, о которой, как и о всех, кто близко стоит к Каиным, рассказывают по Городу сказки. — Постоялец-то твой дома? — …да, дома, — Ева нажала на дверь плечом, пропуская Бураха внутрь. — Даниил говорил, что ты придёшь. Он у себя, наверху. И будет рад! Хорошо, что ты пришёл. Мне кажется, ему одиноко. — Тогда бы дежурства не пропускал. Там знаешь, как людно бывает?.. — проворчал Бурах, но так, беззлобно, для острастки: почему-то всегда, когда Данковский был по-настоящему нужен, он оказывался на месте — а о большем просить не смели. Омут — странный дом. Не такой странный, как стеклянная дурища посреди реки, но всё ещё странный. Неудивительно, что Данковский в половине случаев выглядит как привидение — все эти закрытые двери, круговой коридор и сумрачный зал со стоячей водой в купальне такую тоску наводят… Сам Данковский сидел наверху и читал что-то, в чём Бурах смутно узнавал симонов подчерк. Змеиный плащ, сложенный строго по швам, висел на спинке стула. В углу круглой комнаты стоял террариум, в котором роились синие бабочки. Приглядевшись, Бурах понял, что у него нет стёкол. — Ну здравствуй, — Бурах спустил заплечный мешок на пол: пусть они с бакалавром не особенно приятельствовали, с пустыми руками в Городе в гости не ходят. — Не отвлекаю? — …нет, — Данковский закрыл заметки, заложив между страницами авторучку. — Рад видеть, коллега. — Ты бы стёкла им поставил, что ли, — Бурах постучал по перекладине от террариума. — Жалко будет, если разлетятся. — А, не берите в голову, — отмахнулся Данковский. — Они самозарождаются, как мыши по Гельмонту… вы по делу, или просто так? — Просто так, — Бурах пожал плечами и сел на стул с резной спинкой — тоже, должно быть, по индивидуальному заказу делался, как почти всё на этом берегу Глотки… — Не всё же про больницу говорить. — Я, признаться, удивлён, что вы приняли приглашение, — Данковский развернулся к нему и склонил голову, внимательно глядя ему куда-то на лоб. — Мне казалось, что вы, скорее, потянетесь к Укладу. — Думал об этом, — не стал кривить душой Бурах. — Но так и не придумал. Не захотел проверять, примут ли там Спичку и Мишку. — О, эти себе везде дорогу прогрызут… — фыркнул Данковский куда-то в сторону; как будто знал, о чём говорил, но как он мог знать, если никогда с Бураховыми приёмышами не встречался?.. — А ведь я их почти не знал… расскажите о них. Да и вообще, расскажите что угодно. — Прямо-таки «что угодно»? — взгляд Бураха соскользнул на записи Симона. Некоторые листы, казалось, погнуты — а ведь с документацией в больнице Данковский обращался куда аккуратнее… — Это какие-то каинские эксперименты? — О, нет, — Данковский улыбнулся, но линии в уголках его глаз выдавали печаль. — Это, скорее, контрмера к эксперименту… рассказывайте, что угодно. Мне просто интересно взглянуть на мир вашими глазами. Неважно, сколь мало. Вот, наверное, поэтому Ева и назвала Данковского одиноким. Бурах на мгновение задумался. Посмотрел на роящихся бабочек в вольере — было в их движение что-то странное; будто они крыльями не просто махали, а создавали волны?.. ерунда какая-то мерещится. Меньше надо было слушать спившихся архитекторов, которые и сами себя не помнят. Бурах сделал вдох, как отец учил, чтобы прочистить голову. И заговорил.