Не так благотворна истина… [Бурах, Данковский]

— А вот здесь Корзинка была, — Артемий махнул рукой на широкое пространство, где почва степи обрывалась. Будто кто-то снял верхний пласт, а под ним — чертежи «небесной кочерги», но масштабом со всю Землю разом. — По нынешней осени её Клей-камнем кликали… хорошее место. Камни торчат, как столбы, и сама она как будто в форме глаза вытянутого, если сверху смотреть… И вот ведь чудо. Стоило поморгать пару раз, как чертежи спрятались, словно земля их укрыла собой-одеялом, и из-под неё снова вылезли камни Корзинки. Артемий остановился резко, как бык перед незамеченной сразу оградкой. Потом посмотрел на Даниила — тот следил не за камнем, а за ним, подняв кустистые брови. Чертыхнулся. Нет, никогда он ко внутренностям стеклянной чуды не привыкнет… — Ну… в общем, да. Как-то так и было, — Артемий развёл руками. — Мы тут с Ларой, Стахом и Грифом детьми пропа… — осёкся. — …чёрт, вот скажу я, а их сюда не притащит? — Не должно… — Даниил потёр подбородок, опустив смурное лицо, потом глянул на него — ясно и открыто. — Во всяком случае, против их воли они не возникнут. — Твоими устами да мёд пить, — буркнул Артемий. Даниил только пожал плечами. Снял плащ, встряхнул его пару раз, свернул, чтобы земли только кожа — и не змеиная — касалась, и сел на него. Сел почему-то в месте, где обычно сидела Лара. И разок развалилась та травяная невеста… чёрт. Вот теперь и думай: то ли Данковский ему в голову залез, то ли сам Артемий выдумывает вещи не хуже Данковского… А ведь жил и горя не знал, и не думал ни о чём… Артемий развалился на земле, раскинув руки, и уставился в небо — в то место, где его подпирала округлая, как галька, верхушка одного из камней. Странно, что в собранном сплошь из острых углов осином гнезде может быть что-то округлое. Всё странно, но это почему-то Артеми страннее всего. — Ты, значит, не слишком веришь в свободную волю? — спросил Даниил. — В то, что она есть — верю, — ответил Артемий. — Вопрос в том, у кого она на самом деле свободна. И, сдаётся мне, это ни разу не мы с Ларой и Стахом. — «На самом деле»… — повторил Даниил и взял какой-то колосок, чтобы закусить. Артемию только через пару секунд тупого глазения поверил, что тот — ходячая не-степь — случайно сорвал кровавую твирь. Повезло, что сказать. Она хоть на вкус сносная. Сорвал бы савьюр, которого у Корзинки всегда полно — плевался бы, как кошка, заглотившая шерсть. — Помнится, раньше ты не придавал значения истине, — продолжил Даниил. — Не такого, чтобы ставить её выше остальных оснований, из которых ты действовал. — Ты так с истиной носился, потому что не знал нихрена. А я свой Город знал, — Артемий «свой» хотел прорычать, но вышло только прошипеть. — Теперь всё наоборот. — Истина в том, что я — единственный живой человек на… полагаю, этом континенте? Возможно, на других кто-то остался, морское судно идёт достаточно долго, чтобы эпидемия унесла всех до порта… хотя проводились, кажется, испытания межконтинентальных перелётов, и если авиатор будет на ранних стадиях заражения… впрочем, неважно. Это не отменяет того, что я безвылазно засел в девяти тоннах зеркал и говорю со своими галлюцинациями, — усмехнулся Даниил. — И что из этого дано в чувствах тебе, коллега? Артемий закрыл глаза и провёл ладонью по земле. Жёсткие, высохшие под летним солнцем травинки щекотали пальцы, комки почвы забивались под ногти. Солнце грело лицо, делало черноту век коричнево-золотистой. Постучал ногой по земле — раздался глухой, смазанный звук. Не стеклянный. — Ничего, — признал Артемий. — Хорошо изнанку фокуса прячешь. У Бессмертника научился? — У старшего Каина. А вот о нём они ещё не говорили. Они вообще не особо говорили о всём, что было до чумы и Башни — до того, как их сжало, смололо в костную муку и скормило Многограннику. Да и старший Каин… а что старший Каин? Старик. Странный. С вековой припиздью в глазах. Артемий знал его не слишком хорошо — появлялся время от времени, но по-настоящему дружить отец с ним начал уже после того, как его в училище спровадил… …и додружились до того, что вместе принесли песочную грязь. — То есть… он знал? Про то, что можно устроить в Многограннике? — Догадывался, — уклончиво ответил Даниил. — Многограннику отведено куда меньше места в сердцах Каиных, чем он вправе рассчитывать!.. я так и не понял до конца, чего именно он пытался добиться. Знаю только причины, по которым он решил, что устроить неизлечимый… — ему хватило совести запнуться, — …мор — хорошая идея. И причины эти… не вызвали у меня уважения. Тешу себя надеждой, что у коллеги Исидора они были другие. Ну, вот. Приехали. Можно снять с Артемия плоть — да и самого Артемия Бураха оставить гнить где-то под стеклянными стенами, — но не долг отца. Доделывать за ним. Отвечать за то, за что ответить нельзя… — …он считал, что Город был плохо сшит, — по крайней мере, Даниил был с ним честен — значит, не Артемию что-то утаивать. Да и у него была вторая половина этого гнилого яблока, которая может и пригодиться. — Ольгимский Уклад драконил, Сабуровы своим неслучившимся болели, Каины головой на том берегу и плевали на всё с Многогранника… только он, Нина с Викторией да Симон держали нас вместе. Но Хозяйки умерли, да и они с Симоном были стары… вот отец и решил порвать старые связи. Сломать кость, чтобы срослась нормально. — Роль лома, полагаю, досталась чуме? — Ши хара, — хмыкнул Артемий, чувствуя, как под сердцем стало тяжело и пусто. — Соображаешь, удург. Знаешь, я сразу почувствовал, что эта история дурно пахнет. Отец всегда носил в себе печаль, но он был найдамтай… на него не страшно было надеяться. Он умел спасать людей, даже когда никто другой не знал, как. И, самое важное, хотел спасать. Всегда. Это что же надо с ним сделать, чтобы он согласился на… такое? Никак не пойму… — Симон, — краем глаза Артемий увидел, как Даниил передёрнул плечами. — По крайней мере, Георгий свято верил, что Симон принёс чуму, потому что предвидел бедствие ещё хуже… но я всегда слышал в этом самоутешение. Симон посвятил в план только Исидора. К тому же и Георгий ненадёжен… подозреваю, они знали о цене Многогранника с самого начала. И не стали торговаться с судьбой. А первого и единственного, кто призвал их к ответу, положили в землю. — …Фархада, что ли? — от одного имени у Артемия зачесался нос так, будто он был в Омуте и прямо сейчас вдыхал дым крепкой, как удар в челюсть, махорки с жжённой патокой. — Его, да. Больше чем уверен, что это из-за Симона у него так много убийц, — Даниил усмехнулся, но совсем невесело. — Вот мелочность! Не только приговорить, но ещё и лишить всякой надежды… — Даже думать не хочу, как это возможно, — Артемий поёжился. — Только это… а Симону-то в чуме что? В Городе любили его. Слушались больше, чем Боса Туроха и Господа-Бога… ему-то в голову что прилетело? — Как бы тебе объяснить… — Да уж вываливай всё, что знаешь, сам разберусь, — теперь пожал плечами Артемий. — Или просто втисни мне в голову. Я же твоя галлюцинация, удург. — Нет, нет, всовывать в головы, минуя собственное восприятие — это гнусность и насилие хуже того, какое применяли Власти… — пробормотал Даниил. — Симон… и правда обладал сверхечеловеческими способностями. Он славился среди вас быстрой, как молния, мыслью и умением быть везде, где нужен, верно? — Да… отец всегда ему завидовал. В шутку, конечно. — Симон мог переживать один день бесконечное число раз. Этакое фантастическое «контрамотство»… он видел все действия, которые мог бы предпринять — и потому предпринимал их все… я понимаю, как странно это звучит, но не страннее, чем ваши Линии, — сказал Даниил раньше, чем Артемий успел перебить его вопросом «что за херню ты городишь». — Естественно, из-за этого он обладал возможностями большими, чем остальные люди вашего города. Естественно, люди это видели. Верь я, что в вашем городе возможны договоры, сказал бы, что признание его верховным правителем — плата за то, что он брал на себя столько тягот, сколько мог вынести. — Если так подумать, то звучит логично… — Артемий почесал подбородок. — Он и правда мог сидеть у нас на кухне весь вечер, а потом я слышал, что в тот же вечер он был в Управе, на кладбище и чуть ли не в Бойнях… — Но знаешь, что в этом смешно? — судя по тому, как задушено звучал Даниил, смешного в этом ничего не было. — Видя, что люди так на него полагаются, он думал лишь о том, что это делает их слабыми. Неподходящими для его утопических замыслов!.. потому он и дал начало Второй вспышке — чтобы слабые тельца сгорели и освободили место для сильных. И заразился сам, чтобы никого случайно не спасти… — Оп-па, — сердце почему-то пропустило удар; на мгновение в голове воцарилась звенящая тишина — только жужжания мушек степных не хватало. — Это… это даже не чердак потёк. Это он в Горхон свалился… — Евгеника, — презрительно выплюнул Даниил. Ага. Евгеника. Самое страшное, что Артемий даже… не больно-то удивился? То есть… то есть это страшно. Этого не должно быть. Но Каины себе имя сделали на вещах, которых не должно быть. Так ли на самом деле неожиданно, что им стало мало ломать законы физики — захотелось людские жизни поломать? Сердце Артемия говорило, что удивляться тут нечему. — Кто бы говорил, знаешь? — но не укусить он не мог. — Я… понимаю, — ой ли? — Сам был в ужасе. Мне казалось, что это лучшее, что я мог сделать. Симон считает меня своим… преемником, знаешь? Тогда я думал, что это единственный выход — забрать у него Многогранник. И уже здесь попытаться… исправить всё, что мы с ним сотворили за время эпидемии. Теперь я понимаю, что выход был далеко не единственным… но к ним уже не вернуться. «Невозможный объект» окончательно доломал реальность. Нам только и остаётся, что выдумать её наново и убрать из неё всё, что привело к катастрофе. — Нам? — Нам, — повторил Даниил. — Симон не верил, что без него люди способны даже поддерживать рутину. Он как будто не верил вообще ни во что, кроме себя… так вот, эту ошибку и надо исправить. Многограннику всё равно, есть ли у Памяти, которую он отражает, какая-то материальная основа, и кто именно её меняет — оригинал или одно из отражений. Тебя ведь здесь не было. Но ты — здесь. — Не особо это что-то меняет, — пробурчал Артемий. — Меняет. Но не в масштабах Города… — трава примялась; Даниил встал и начал с хлопками отряхивать плащ. — Образование нужно, вот что. Школа, в самом-то деле. И курсы грамотности для взрослых. И ещё привести библиотеки Омута и Невода в подходящий для публики вид, устроить там… что-то… что угодно, чтобы приостановить инерционное движение Памяти и заставить её осознать себя… сделать для самой себя поддающимся изменению воспоминанием… — А чего так заморачиваться? — Артемий слепо нашарил рукой какую-нибудь травинку, чтобы пожевать, но рука натыкалась только на савьюр. — Ты же это… можешь всем в головы знания втиснуть. — Мне не нужны знания, — Даниил нагнулся над Артемием, загородив ему солнце. — Мне нужно, чтобы они… научились постижению и себя, и мира. И чтобы все сумели говорить о себе своими голосами. Чтобы мне не приходилось «вертеть Городом» — Город нужно научить вертеть себя самому. Опять эти пляски со словами!.. Артемий всё-таки сунул савьюр в рот, перед этим покатав между пальцами конец стебля, чтобы не так много сока попало — не выкидывать же траву, в самом деле, — и заложил руки за голову. У него выходной, в конце-то концов. Хочет Данковский школу — пускай сам страдает. Бурах вообще хирург, он и разговаривать-то не должен, его пациенты все под наркозом… — Как странно. Я думал, тебе нравилось общаться с детьми, — а столичный змей над ним насмехался. — У тебя будет возможность делать это, не выставив себя перед половиной города похитителем! — Тогда тебе придётся учить меня… как ты сказал… котмоторствовать?.. — вот же слово дурацкое, кто только выдумал? — Или в больнице переводи на полставки. — Возможно, и научу… но больница скоро не понадобится, — Даниил покачал головой. — Потому что живых пациентов просто нет? — Жизнь — это возможность совершать выбор, — Даниил протянул Артемию руку. — И как только большинство горожан поймут, где находятся, уверен, они сделают выбор не болеть… кроме, пожалуй, одной экзальтированной циркачки. Но, так и быть, её удары возьму на себя.

***

Это вышло случайно. Даниил между прочим обмолвился, что у него бык непристроенный. Артемий не знал, чему дивиться больше — то ли тому, что кто-то может про здоровенного быка обмолвиться «между прочим», то ли тому, что бык оказался трёхцветным. Куда девать эту чуду — непонятно. Столичному белоручке его Артемий не оставит, к себе брать накладно — здесь быков не холостят, так что они с Нурхэ точно перебодаются, дай Бодхо не насмерть… У Уклада на такой случай есть ответ: подарить. Один вопрос — кому? Оспине? Она столько укладских пасёт, что с быком точно пополам разорвётся. Ноткину? Двудушники не оценят: они считают, что звери должны заводиться сами, а не сваливаться по людскому произволу. Ласке? Она его попросту не удержит, а то и обидится, если бык кладбищенские посадки объест… а больше Артемий и не знал никого, кто жил бы достаточно близко к степи, чтобы бычка пасти. Только и оставалось, что отдать первому попавшемуся укладскому. Так будет вернее всего. Артемий спустился в степь через заднюю калитку Каменного двора, перевёл бычка через болота — тот упирался с бычьим упрямством, но Медведь оказался сильнее, — и побрёл к Бойням. Первый встречный. Ему нужен первый встречный. …или первая встречная. Травяным невестам бык тоже лишним не будет. Девица сидела на ограде, отрывающей Заводы от степи. Сначала Артемий подумал, что это кто-то из кабацких работниц вышла отдохнуть от шалмана, на останки Земли поглядеть. А потом разглядел. Выронил повод, но вовремя спохватился — а то бык, почуяв его тревогу, засобирался дать дёру к прошлому хозяину… — Нара, — позвал Артемий; горло драло, вмиг пересохшее, и говорить почти невыносимо. — Ты… ты жива? Невеста не ответила. Неужто обознался? Артемий подошёл ближе — бык вырывался, как мог, но до него ли сейчас? — и понял, что нет. Ошибки быть не может. Это точно она. И смотрит куда-то в сторону кладбища… — Что же ты на холодном сидишь, басаган? — спросил Артемий. — Вот хоть… хоть на спину быка сядь! Он тёплый. Хороший бык, красивый… пёстренький… даром отдам. Прямо сейчас отдам, коль захочешь. — На что мне твой бык? — всё-таки заговорила с ним Нара. — И на что тебе я? Вот так дела. Глядишь в её тёмные, полные пустой тоски глаза — и хоть самому на алтарь ложись… теперь Артемий понимал, как Даниил себя чувствовал, когда он пришёл с вопросами. Жаль, что у столичного змея язык подвешен лучше, чем у него. — Ни на что, — Артемий передёрнул плечами. — Ты… это… я обещал себе, что подарю быка первому, кого увижу. Не тебе именно. Так что… ну… сайн байна. С возвращением тебя, Нара. — Биш. Не хотела я возвращаться, — дёрнула головой, вот упрямая! — Всё было хорошо. Я служила матери Бодхо — и когда плясала, и когда ты раскрыл меня… а теперь что? Ши хара, нет больше Бодхо. Земля остыла и мертва. Зачем теперь я? — Ну… о чём-то же ты думала, когда решила перестать быть мёртвой? Если тебе плохо, то можешь… не знаю… к Ласке сходить. Она приголубит и выслушает. В гроб положит, если так тяжело, что даже стоять и видеть не хочется. — Зачем всё теперь, менху? — а она проницательнее многих, Нара; никак со следа не собьёшь. — Зачем стеклу притворяться землёй? Железу — деревьями? Неживому — живым? Артемий задумался. Потом подошёл — не чтобы наложить на неё руки, как уже наложил однажды, нет. Чтобы протянуть. На первый раз — ту, что с поводом. А уж примут его, не примут… — То, что может выбирать — всегда живое. Даже если оно — чьи-то искры в мясе, или блики на зеркалах, или… чёрт знает, что ещё. Так что разреши себе быть живой, Нара. Не у Бодхо изволения спрашивай, а сама разреши. И выбирай — быка возьмёшь?