«Я слышу лай собак» [Бурах, Данковский]

Артемий сходил с ума. Что-то похожее с ним было только раз — когда его мальцом, которого отец, как мог, берёг от изнанки Уклада, Оюн повёл на «свадьбу». Ту самую, где кости травяных невест сватают за Боса Туроха, а отступные для Бодхо платят кровью… ну и жутко же было тогда. Артемий после этой «свадьбы» ещё полгода, завидя мясников, переходил на другую сторону улицы, а при виде травяных невест только что не плакал. Сейчас почти так же. Только хуже. Там-то можно не вспоминать, если себе приказать. А не видеть зеркального блеска и того, как угол любой комнаты расползается на сочленения, Артемий уже не мог. И самое поганое, что не изменилось ничего. Спичка всё так же копается в его вещах и сбегает к ноткинским… или хановским… теперь разницы почти нет: есть пёсиголовцы с кошаками, есть двоедушники в масках. Мишка возит мелками, землёй и травяным соком по стенам Берлоги, бычков с коровками рисует. Прохожие по улицам шатаются, цены обсуждают, на не приходящий поезд сетуют. — Да не нужен нам никакой поезд! — рявкнул Артемий, когда его какой-то десятник с консервы попросил нагадать поезд «по линейкам вашим степняцким». — Нет нас теперь! И жрать теперь незачем! Десятник покрутил пальцем у виска. Какая-то женщина посетовала, мол, «это что ж с его приёмышами будет?..» А в том-то и гнусность, что ничего не будет. Ничего ни с кем не будет. Дети не будут расти — на кой чёрт теперь расти, от чего и к чему? Голода не будет — не надо ничего отдавать Земле, и себе отдавать тоже не надо. И поездов, может быть, — если Данковский не выдумает их… Данковский. Ох, Данковский! Артемий всегда знал, что он с припиздью: по глазам видно, и запах такой… какой был у их преподавателя, который во время лекций по партам ходил. Но одно дело — думать, что за тобой следят и латынью сыпать. Другое — захотеть быть Господом-Богом. Впрочем, таким он тоже был всегда. Не зря же он пристрелил того курьера, что нёс бумаги Аглаи, ни за что ни про что… или тот, который теперь в Омуте бабочек разводит — другой Данковский? Какая разница. Сам же сказал, что Многогранник — это возможности. Значит, будь этот Данковский там — тоже выстрелил бы в невинного человека. Значит, будь Бурах в Бойнях — убил бы женщину. А она точно никому и никакого вреда не делала… Артемий посреди бессонной ночи сел на постели. Немного погодя — нет, мысль не ушла; мысль билась так настойчиво, что, будь Земля ещё жива, он бы счёл её Линией, — проверил, спят ли дети, и достал из-под половицы, где отец хранил прозекторские инструменты, обрез. Понял, что и тут он не сделал ничего нового, Артемий тогда, когда Ева — которая обрез прекрасно видела и вряд ли могла не знать, что такое огнестрел и для чего его берут — безмолвно пропустила его наверх. Данковский не дёрнулся. Только брови свои кустистые свёл как-то устало, предложил стул и запер дверь. — Было бы ложью сказать, что я удивлён, — и Данковский сел напротив ствола с таким… пресыщенным лицом, что стрелять перехотелось. Захотелось набить морду, чтоб неповадно было. — Да ладно, — Артемий усмехнулся, но от усмешки стало тошно. — Ты же сам это и выдумал. Удург. — Забавно, что вы продолжаете пользоваться этим словом, хоть и отрицаете его fons originalis. — Так ты единственный, кто не умирал, — сказал Артмеий, даже не удивившись тому, что безо всякого усилия угадал в раньше выводившей его из себя латыни «первоисточник». — Спрятался в Многограннике. Забился в него, как крыса… и ради чего? Танатики своей этой? Так что с ней будет, с Танатикой? Думаешь, Блок не увезёт чуму? Увезёт! Сам же сказал, что теперь ничего не осталось… доволен собой, да? Это же насколько надо ненавидеть всё, чтобы оставить мир один на один с песчанкой!.. Ствол в руке опускался всё сильнее и сильнее. Данковский слушал молча и дёрнулся только затем, чтобы подхватить почти уроненный обрез. Положил его на стол ближе к Артемию, чем к себе. Бабочки за его спиной лениво помахивали крыльями. — …и сказать тебе нечего, — заключил Артемий, когда уже выдохся. — Почему же? Я жду, когда вы закончите. — Выкать-то хватит, — цыкнул Артемий. — Вот пижон сыскался, своим галлюцинациям выкает! — Я не психиатр, но они меня всегда завораживали, — Данковский склонил голову набок. — Возможно, как раз потому что я не психиатр… как человек, испытывающий галлюцинацию, может отличить её от действительности? По указанию другого, разве что. И, тем не менее, во все века превозносился тот человек, который отделяется от других и не ищет ничьего взгляда… как раз тот человек, что не сможет отличить реальное от галлюцинаторного. — Так ли уж во все? — хмыкнул Артемий. — Nemo solus satis sapit. Вроде твои любимые латиняне говорили. — Одна мораль — для тех, кто видит из окон берега Тибра. Другая — для тех, чьими костьми берега выложены. — Да уж… — Артемий вспомнил, зачем он здесь, и вновь взял обрез. — Кости тебе удаются особенно хорошо. Сколько они сидели так? Артемий не мог нажать на спусковой крючок, равно как и не мог отложить обрез. Даниил дёргался пару раз — намётанный глаз хирурга видел подёргивания конечностей, — но так и не сделал ничего. Потом выдохнул, словно на что-то решился. Встал. Остановился так близко, как в больнице не встанешь — сразу не то подумают. Взял ствол обеими руками и направил дуло себе в живот. Вздрогнул, видимо, вспомнив, что грязь от пороховых газов останется на его киноварной жилетке. — А ты не ищешь лёгких путей, — только и выдал Артемий. — Почему же? Это как раз и есть лёгкий путь… — Даниил усмехнулся — как усмехался в минуты перед тем, как кого-нибудь обвинить в заговоре против его бакалаврьего величества. — Нохойн дуун ойртоо. Я лично недавно подписал распоряжение, по которому на кладбище могут отправиться все, кто действительно этого хочет… отправиться туда в текущих обстоятельствах значит отказаться от ответственности. Многогранник убирает смерть как независящее от нас обстоятельство, как Закон… но он не лишает выбора отдельно взятую личность. Можно выбрать смерть. Прекращение отношений с миром. Выбрать отсутствие выбора, если угодно. — Так ты и дал за себя выбирать, — цыкнул Артемий и сам отнял обрез: терпеть не мог, когда его тыкали, как котёнка, поперёк него самого. — Был бы готов к этому — не приезжал бы. Сам говорил, что смерти нет. Просто встанешь и пойдёшь. — Ва… твоя правда, — Даниил кивнул и сел обратно, и попытался стряхнуть пятно с жилетки. — Жизнь я не потеряю. Но могу потерять сотрудника, союзника… друга. И в текущих обстоятельствах это, признаться, страшнее. Печаль в его голосе была настоящей. Артемий даже купился бы… не помни, где они. — Ты просто придумаешь, что ничего этого не было. — Нет, — Даниил покачал головой. — Этот выбор я уже совершил, и его единственный изменять не стану. Воля — вот чего недоставало Многограннику, чтобы перестать быть игрушкой. Волю необходимо уважать во всех её проявлениях. Если ваша воля разойдётся с моей… что же. Тем хуже мне. — Хорошо сказано. Да только поздно, — сказал Артемий, вспоминая разбомбленный Город. Или заставив себя вспомнить? Что-то в нём запротивилось этому. Ведь это странно — вспоминать разбомбленным место, по которому только что шёл и видел, что всё в полном порядке. — Не поздно, — убеждённо сказал Даниил. — Не поздно… «воля сделает любой выбор правильным» — это, помнится, твои слова. Артемий мог бы такое сказать. Мог бы… как всё-таки странно быть в месте, которое заставляло признать: между «мог бы» и «сделал» нет никакой разницы. — …ладно, — обрез с грохотом опустился на стол. — Ладно! Допустим, с этим я смирился. Только одному тебе вертеть Городом я не дам. — Вертеть, полагаю, придётся при твоей помощи? — вот же змей: пять минут назад ему в живот обрезом тыкали, а теперь смеётся, собака… — Ну нет, — Артемий тряхнул головой, чтобы выбросить из них картинки себя как главы — почти Бога, раз Бос Турох подавился Суок, а Бодхо, очевидно, Богиня — Уклада. — Никто ничем вертеть не будет. Как есть — так есть. И хватит это менять в одну каску.