Глава 51

      Распахнутые карие глаза, золотые искорки. Изогнутые стрелы ресниц. Крапчатый рисунок пор на носу; золотистый пух над губой; бледные сухие губы.       Её руки — на его лице, и он наклоняется ниже. Её губы прохладные, почти холодные. Он целует их медленно, не закрывая глаз, чтобы не потерять ничего из этой минуты: отсвет на щеке, дрожь опущенных голубоватых век. Веки поднимаются на мгновение, обнажив влажный слепой блеск, и прикрываются снова, и она вздрагивает и раскрывает рот, и скользит горячим языком навстречу… Замах, вибрация воздуха, стремительный полет; пощечина обожгла щеку.       — Проснись, Малфой!       И он подчиняется.       Сквозь прореху в плотном щите штор струился серый, сумрачный свет. По отливу окна барабанили мелкие, назойливые капли. Одеяло изображало палатку в миниатюре — и кто бы мог подумать, что его так возбуждают грезы о пощечинах?.. Впрочем, все это ерунда; что только не приснится….       Драко выбрался из постели — тело ломило; он вдруг обнаружил в нем множество новых, неизведанных мышц, о существовании которых доселе и не подозревал, — и, ежась от колкого холода в спальне, который родители не забыли прихватить с собой, покидая Англию, побрел в ванную, где сразу же отвернул краны с горячей водой.       По мере того, как помещение наполнялось паром, а его мочевой пузырь примерно с той же скоростью опустошался, сознание прояснялось. И все же пламя того иллюзорного, дурманного поцелуя осталось при нем и вокруг него, будто смутный цветной ореол, который невозможно оставить на вешалке рядом с купальным халатом; который не удалось смыть горячей водой. Губы зудели, и он постоянно думал о губах, поневоле возвращаясь к ним снова и снова.       Да что на него нашло?! Bordel de Dieu, это же Грейнджер! Всего лишь Грейнджер…       — Мастер Драко! — Грамбл появился, когда он уже заканчивал бриться, мрачно рассматривая в зеркале свою порядком помятую физиономию с покрасневшим глазом и незажившими еще следами царапин и порезов. — У ворот поместья стоят торговцы, торговцы мясом, живой рыбой и сеном, сэр. Торговцы утверждают, что мастер Драко…       — Да, я все это заказал. Передай Франсуа, пусть подъезжают к черному входу и разгружаются, я сейчас спущусь.       Жизнь в городке со смешанным населением вынудила Нарциссу завести пару слуг-волшебников в дополнение к домовым эльфам: едва ли местные торговцы-магглы пришли бы в восторг, имея дело с домовиками. Сейчас это было весьма кстати. Драко позволил себе закончить туалет, не спеша оделся и даже заглянул в чемодан, проверить, все ли в порядке.       — Доброе утро, бордельный смерд!.. — поприветствовал его джарви.       — Bordel de merde, — машинально поправил Драко и, не оглядываясь, пошел дальше.       Злыдень мирно дремал в зачарованной клетке — Nom de Dieu, как же орала на него Грейнджер!.. Тараск сиротливо ютился на берегу ненастоящего — пока — озера — и в мозгу снова зазвучала та навязчивая, прилипчивая песенка про мост; йейли скрылись в гуще наколдованного леса — Dieu merci, хоть здесь никаких ассоциаций. Издав радостный писк, Бадди бросился к нему, но Драко удалось сбежать, откупившись парой монет. Не до него сейчас.       — Драко! Там, у черного входа…       — Да, мама, я в курсе, — бросил на бегу он, огибая мать на лестнице. Не было никакого резона спешить: просто не хотелось разговаривать.       И все же объясниться придется: фура-рефрижиратор, груженая освежеванными тушами, цистерна с живой рыбой и грузовик, доверху наполненный сеном, не могли не вызвать вполне закономерного интереса. Пожалуй, сейчас он в полной мере понял доводы Грейнджер, которая предпочла независимость комфорту…       Он тянул, как мог. Сначала наблюдал за тем, как разгружают товар, затем скрупулезно расширял пространство в чемодане, создавая зоны с подходящими условиями хранения, затем размещал запасы… И все равно, когда вошел в столовую, чтобы наконец позавтракать, увидел обоих родителей за столом.       — Драко! Отрадно видеть, что ты наконец решил к нам присоединиться.       — Извини, отец, — без малейшего сожаления сказал Драко, усаживаясь и расправляя салфетку. — Нужно было закончить дела.       — Кстати, дорогой. Не подумай, что я лезу в твои дела…       Ну разумеется, она лезла!.. Или, во всяком случае, очень бы этого хотела. И, в конце концов, ему уже тридцать четыре — взрослый мужчина. Сколько можно недоговаривать, умалчивать, врать в надежде если не получить родительское одобрение, то хотя бы не слышать осуждения?.. Они все равно узнают, если еще не. Едва ли отец действительно так равнодушен к фамильному поместью, как демонстрировал все эти годы.       — Конечно, мама, я понимаю, — Драко изобразил улыбку. — Дело в том, что я планирую открыть зоологический парк в Уилтшире. И сейчас занимаюсь отбором животных, которые будут там представлены. Их, видишь ли, приходится чем-то кормить, поэтому…       — Животных?..       — В Уилтшире?!       Он не стал выбирать, кому ответить первым — и ответил сразу обоим.       — Животных. Магических, разумеется. Ситуация во всем мире такова, что с каждым годом популяции сокращаются, многие виды уничтожаются магглами или самими волшебниками, так что через очень короткое время единственным местом, где можно будет увидеть этих животных, будет мой парк. Нигде не существует ничего подобного, это абсолютно уникальный проект. И да, отец, я намерен разместить его на наших землях в Уилтшире: поместьем и прилегающими территориями все равно никто уже пятнадцать лет как не пользуется.       — Но, я полагала, ты собираешься жить там, — приподняла брови мама. — Это же твой дом, Драко. Не вечно же тебе шататься по маггловским отелям…       — Малфой-мэнор действительно был моим домом, — согласился он, сделав глоток кофе и выдержав четко отмеренную паузу. — До тех пор, пока он не стал домом Темного Лорда.       Над столом повеяло холодом.       — И что ты намерен делать с домом своих предков? — ледяным тоном осведомился отец.       — О, для меня разработали три чудесных проекта — я еще не выбрал окончательно, — отозвался Драко. — Но склоняюсь к тому, где первый этаж станет зоной ресторанов и кафе, второй займут кабинеты исследователей, третий — номера для гостей, а на четвертом разместится галерея — нельзя же позволить пропасть в безвестности предметам искусства, которые Малфои собирали веками, да и портреты…       — Я тебе запрещаю!       — Видишь ли, папа, — Драко снова улыбнулся, — ты не можешь ничего мне запретить, поскольку давным-давно отказался от всего британского имущества в мою пользу. Помнишь об этом?       Разумеется, он помнил. И пришел в ярость, о чем недвусмысленно свидетельствовала скомканная и отброшенная прочь салфетка. Мама машинально постукивала чайной ложечкой о скатерть, не замечая, что делает.       — Портреты твоих предков будут весьма разочарованы тем, что их потомок превратил семейное гнездо в проходной двор, — поджав губы, проронил Люциус.       — О, я обсуждал с ними этот вопрос! — живо откликнулся Драко. — Они сочли, что находиться в галерее, куда когда-никогда да забредет какой-нибудь любопытный, и болтать со смотрителями гораздо, гораздо лучше, чем покрываться плесенью на чердаке, куда засунул их ты.       — Ты говоришь все это нарочно, лишь бы досадить мне!       — Мне жаль, что ты это так воспринимаешь, — он наконец покончил с кофе и положил себе немного омлета. — Если ты посмотришь на ситуацию с другой стороны, то увидишь, что я лишь пытаюсь вдохнуть жизнь в то, что давно мертво. Никто из нас не собирается возвращаться в тот дом, разве не так?       Отец покинул столовую, не удостоив его ответом. Мама поднялась, чтобы, как всегда, последовать за ним.       — Я правда… правда надеялась, что ты вернулся туда для того, чтобы начать все сначала, — проронила она прежде, чем уйти. — Там рос твой дед, твой отец, рос ты… Там могли бы расти твои дети.       — Даже если когда-нибудь у меня появятся эти гипотетические дети, я лучше спалю все Адским пламенем, чем позволю им играть там, где ползала Нагайна, и где даже плиты пола знают вкус крови.       Драко пожалел о своей несдержанности, как только за Нарциссой закрылась дверь, но догонять её не стал. Малфой-мэнор действительно давно не был его домом — все решили за него. А он… он просто играл теми картами, что оставила ему жизнь.

***

      И почему она так взбесилась вчера?..       В конце концов, это не её проект, а Малфоя. Ему решать, каких животных брать, ему решать, в каких условиях их содержать и как обеспечивать питание. Если ему так уж захотелось получить пикирующего злыдня — ей-то, ну ей какое до этого дело?! Он осведомлен об опасности, он взрослый человек, который способен нести за себя ответственность. Она ему никто. Она сделала свою работу, а на все остальное ей должно быть наплевать.       И все равно злилась. Злилась так, что хотелось снова отхлестать его по щекам, схватить за плечи, тряхнуть, что было сил, кричать в лицо, чтобы одумался…       Да почему?!       Проснувшись гораздо позже обычного и наспех позавтракав, Гермиона нервно расхаживала по мансарде, металась из угла в угол, словно раненый зверь. Нуар неотступно следовал за ней, повторяя каждое движение — даже фыркал в унисон; но это, как ни странно, не раздражало, а наоборот, успокаивало и помогало думать.       Зачем, спрашивается, она спасала его от виверны, от того же злыдня, даже от дромарогов и тараска, если он так бездарно, так беспечно разбрасывается дарованной ему жизнью?.. Разве он не должен беречь её, хотя бы из благодарности?!       Вот оно. Пораженная этой вспышкой озарения, она остановилась — и Нуар запутался в её ногах, недовольно ворча. Раз уж она спасла Малфою жизнь, не принадлежит ли теперь эта жизнь хотя бы отчасти и ей? Не приобрела ли она таким образом некоторое право рассчитывать — нет, неверное, дурное слово, — хотя бы надеяться на то, что он с благодарностью примет этот дар, который, между прочим, кое-чего ей стоил?.. Она боялась за него, она переживала о нем. И теперь он не был для нее совсем чужим, посторонним человеком. Она подарила ему не только жизнь, но и кусочек собственной души — и теперь ждала, отчаянно жаждала дивидендов.       Фу, как мерзко.       Разве доброта не должна быть самоотверженной? Бескорыстной? Доброта долготерпит, милосердствует, доброта не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Так добра ли она по-настоящему, или же лишь притворяется доброй?.. Гермиона возвращалась мыслями в прошлое, ныряла все глубже и глубже, стараясь смотреть непредвзято, судить отстраненно… И не находила ничего. Если она и была когда-то по-настоящему добра, то только по отношению к Гарри — и то лишь потому, что он был почти всегда, почти неизменно благодарен за её доброту. Она всегда ждала, всегда хотела чего-то в ответ; и разочаровывалась, и злилась, когда не получала.       Нет, она не добра.       Она, та, кто всегда считал доброту одним из столпов своей личности наряду с умом и принципиальностью, вовсе не добра. Её доброта всегда была рассудочной, эгоистично расчетливой. И уж точно она была не настолько добра, чтобы рисковать собственной жизнью ради Драко Малфоя, ничего не требуя от него взамен.       Но ведь в тот момент она и не думала ни о чем таком. Не рассчитывала, не взвешивала. Когда набрасывала сеть на виверну, когда оттаскивала от него злыдня — она просто делала то, что должна. Потому что не смогла, никогда не смогла бы поступить иначе.       И при чем же здесь тогда Малфой? Если она исполняла свое собственное желание, ни о чем его даже не спрашивая, значит, он ей ничего и не должен?..       Гермиона подошла к окну, за которым в серой мороси тонул старый, маленький город. Коснулась пальцами холодного стекла. Пожалуй, сейчас она понимала Нарциссу — так, как по мнению самой Нарциссы, ей никогда не понять. Если даришь жизнь — как же трудно, как невероятно трудно ничего не требовать взамен!.. Отказаться от своих интересов, надежд, чаяний; отречься от своих жертв и в конечном счете от себя самой, просто подарить — и отпустить, как отпускают бумажный кораблик вплавь по реке. Смогли бы её родители сделать это? Едва ли. На самом деле, она никогда в это не верила, поэтому и стерла им память о себе, просто не оставив им выбора. Смогла бы она сама, если бы у нее когда-нибудь были дети? Едва ли, и быть может, именно поэтому их у нее не было. Но ведь так нужно, так правильно… Отчего же она не может?       Она не такой хороший человек, которым привыкла себя считать? Или все эти красивые слова о бескорыстии — только лишь слова, красивая ложь; идеал, к которому, быть может, стоит стремиться, но все равно недостижимый?..       Сквозь мутное, запотевшее от дыхания стекло она увидела фигуру, идущую через двор. Расплывчатый черный силуэт, светлый мазок волос, рыжее пятно чемодана в руке… Сердце вдруг сжалось, а потом застучало часто-часто.       Они не договаривались встретиться сегодня. Так зачем же он снова пришел?..