Глава 2. Прощание и раздор

Семейная усыпальница Тенвальдов была высечена в скале, на которой стоял замок, — глубоко, в самом её сердце, где не доставал ни ветер, ни мороз. Узкий коридор, освещённый зачарованными огнями, что горели ровным, неугасимым пламенем цвета лунного камня, вёл в круглый зал с низким сводчатым потолком. По стенам тянулись ниши — каменные ложа, на которых покоились Тенвальды, ушедшие прежде. Над каждой нишей было высечено имя и знак рода — расколотая звезда, символ сияющей тьмы, укрощённой человеческой волей. Здесь было тихо, как бывает тихо только в местах, где живые приходят ненадолго, а мёртвые — навсегда. День похорон выдался ясным. Солнце стояло высоко, холодное и белое, и горные вершины сверкали так, что больно было смотреть. Словно сами горы оделись в траур — строгий, суровый, без лишней слезливости. Эйвен стоял у входа в усыпальницу, прямой и неподвижный, и смотрел, как тело его отца, завёрнутое в чёрное полотно с серебряной вышивкой, несли по узкому коридору четверо слуг. Он был бледен, и тёмные тени под глазами делали его лицо старше — не на год и не на два, а так, словно за эти дни между жизнью и смертью он прожил целую жизнь, чужую, взрослую, и она легла на его детские черты тенью, которая уже не сойдёт. Рядом стоял Бранд — каменная стена, скала, — и его тяжёлая рука лежала на плече мальчика. Не для утешения. Для опоры. Хельга тихо плакала, прижимая к себе Лейфа, который, против обыкновения, был тих и не вертелся. Торвин стоял чуть поодаль, стиснув зубы, — в свои пятнадцать он уже понимал, что смерть не требует слёз, она требует памяти. Марет и Бригит стояли рядом, две тёмные фигуры в простых платьях, и губы Марет двигались в беззвучном шёпоте — то ли молитва, то ли старое ведьмовское напутствие для уходящего. Мирена жалась к матери, непривычно притихшая, и её рыжие волосы были единственным ярким пятном в этом скорбном собрании. Мать Эйвена на похороны не вышла. Она осталась в своей комнате, в кресле у окна, глядя в никуда взглядом, в котором не было ни горя, ни понимания. Хельга пыталась одеть её, причесать, вывести — но она лишь тихо качала головой, и губы её шептали что-то, чего никто не мог разобрать. Её оставили. Тело уложили в нишу. Марет произнесла слова прощания — старые, правильные, те, что говорили в горах над мёртвыми магами, когда мир был молод. Бригит запечатала нишу заклинанием — мягким, тёплым, оберегающим. Высеченные в камне огни дрогнули и на мгновение вспыхнули ярче, приветствуя нового обитателя. Эйвен не проронил ни слезинки. Он стоял, и его тёмные глаза были сухи, и только его дыхание — слишком частое, слишком неровное — выдавало, чего ему это стоило. Вариан Тенвальд прибыл к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западным пикам и тени ложились на горные склоны длинными тёмными пальцами. Его почувствовали прежде, чем увидели. Даже Бранд, лишённый дара, ощутил это — мимолётное чувство, как если бы воздух стал вдруг чуть плотнее, чуть тяжелее, и где-то на самом краю слышимости зазвучала низкая, гудящая нота, от которой зудело в зубах. Марет, перебиравшая травы в своих покоях, замерла с пучком полыни в руке и медленно подняла голову. Мирена, задремавшая у камина, вздрогнула и проснулась. А Эйвен, сидевший у окна в своей комнате, обхватив колени руками, вдруг выпрямился. Тьма внутри него — та, что поселилась в нём навсегда и теперь была частью его, как кровь и дыхание, — тьма шевельнулась, отзываясь на присутствие чего-то родственного. Чего-то неизмеримо более могучего. Вариан Тенвальд въехал во двор замка верхом, один, без свиты и без слуг. Высокий, тёмноволосый, с резкими, словно вырезанными из камня чертами лица и глазами, в которых стояла такая бездонная чернота, что люди невольно отводили взгляд. Ему не могло быть больше двадцати пяти, но возраст его было трудно определить — сияющая тьма, полностью подчинённая и ставшая частью его существа, придавала ему ту особую, нечеловеческую неподвижность черт, что бывает у статуй и у людей, заглянувших слишком далеко за край. Он был высшим чёрным магом. Одним из немногих ныне живущих. И это чувствовалось — не в каком-то конкретном проявлении, не в блеске глаз и не в грозности жестов, а во всём его существе разом, как чувствуется глубина омута, даже если вода спокойна. На его плечах лежал плащ тьмы — дар Чёрной Госпожи, знак высшего мастерства. Полностью чёрный, он не был просто тканью — он был сгустком укрощённой тьмы, и его складки двигались так, словно в них жил ветер, которого никто, кроме плаща, не чувствовал. На капюшоне горела одна-единственная звезда — яркая, пронзительная, живая, как настоящая звезда, случайно упавшая с неба и застрявшая в ткани мрака. Вариан спешился, передал повод подбежавшему конюху — тот отшатнулся, но повод взял, и это можно было считать храбростью — и окинул двор замка взглядом, от которого у дворовых собак подогнулись лапы. — Где мальчик? — спросил он вместо приветствия. Голос у него был под стать лицу — ровный, лишённый выражения, как поверхность горного озера зимой. Его провели в усыпальницу — он пожелал отдать дань уважения умершему, прежде чем говорить о живых. Он стоял перед запечатанной нишей несколько минут, неподвижный и молчаливый, и никто не мог сказать, была ли на его каменном лице хоть тень скорби. Потом он положил ладонь на камень, и под его пальцами на мгновение вспыхнул чёрный свет — холодный, но не враждебный, как прощальный салют от одного мага другому. От одного Тенвальда — другому. Затем он повернулся и сказал: — Я хочу видеть ребёнка. Его привели в залу, где горел камин и куда Хельга принесла горячий отвар и пироги — по привычке, по потребности быть хозяйкой, даже когда мир рушится. Вариан к пирогам не притронулся. Он стоял у камина, и его плащ мерно колыхался, хотя в зале не было сквозняка, и звезда на капюшоне мерцала, бросая на стены короткие вспышки холодного света. Эйвен вошёл сам. Без поддержки, хотя ноги его ещё не вполне окрепли и каждый шаг давался усилием, которое он тщательно скрывал. Он был в чистой одежде — Хельга постаралась, — но никакая одежда не могла скрыть его худобу, бледность, тёмные тени под глазами. Он остановился в дверях и посмотрел на Вариана. Вариан посмотрел на него. Несколько мгновений они молчали — молодой высший маг и восьмилетний ребёнок, — и тишина эта была наполнена чем-то, чего остальные присутствующие не могли ни слышать, ни видеть. Тьма узнавала тьму. Сила — силу. Вариан чуть сузил глаза — единственное выражение, появившееся на его лице за всё время, — и в его непроницаемом взгляде мелькнуло нечто, похожее на удивление. — Подойди, — сказал он. Эйвен подошёл. Без страха, без колебания, на подламывающихся от слабости ногах, но с прямой спиной и поднятым подбородком. Вариан опустился на одно колено — неожиданный жест от человека, который, казалось, был создан, чтобы смотреть на мир сверху вниз, — и оказался с мальчиком лицом к лицу. Он поднял руку и положил ладонь ему на грудь, туда, где билось повреждённое сердце. Его пальцы были холодными, но иначе, чем у Эйвена, — это был холод контролируемый, укрощённый, обращённый в инструмент. Мальчик вздрогнул, но не отступил. Долгая минута. Вариан молчал, и его лицо не менялось, но что-то в глубине его тёмных глаз двигалось — он слушал, чувствовал, читал то, что тьма в жилах мальчика рассказывала ему о той страшной ночи. Потом он убрал руку и встал. — Каналы обожжены, — сказал он, и его голос был ровным, как доклад лекаря, хотя речь шла о ребёнке, стоявшем в двух шагах от него. — Сердце повреждено. Он принял тьму слишком рано. — Пауза. — Но он жив. И он невероятно силён. Если его правильно обучить, он станет одним из сильнейших магов поколения. Если неправильно — он убьёт себя или кого-нибудь ещё до совершеннолетия. Он обвёл взглядом присутствующих — Бранда, Хельгу, тётушек, — и в его глазах не было ни тепла, ни мягкости, только холодная констатация факта. — Я забираю его с собой. Тишина, наступившая после этих слов, была такой, что слышно было, как потрескивает зачарованное пламя в камине. — Нет. Это сказал Бранд. Просто, коротко, тяжело — как опустил на стол кузнечный молот. Он стоял у стены, скрестив руки на широкой груди, и смотрел на Вариана прямо, без трепета, — как человек, привыкший смотреть на горы и не бояться их величины. Вариан повернулся к нему. Медленно. С тем особым, ледяным спокойствием, которое у обычных людей предшествует гневу, а у высших магов — непредсказуемости. — Повтори, — сказал он. — Нет, — повторил Бранд. — Мальчик останется здесь. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Я прекрасно понимаю. — Бранд шагнул вперёд, и хотя он был ниже Вариана и не обладал ни каплей магии, от него исходило нечто, перед чем сила тьмы была бессильна — упрямство человека, стоящего на своём. — Он ребёнок. Восьми лет. Он только что потерял отца. Его мать не узнаёт его. Он едва стоит на ногах. И ты хочешь увезти его — куда? В свой замок? К себе? — Он произнёс это «к себе» так, словно речь шла о волчьем логове. — Ты хоть раз в жизни заботился о ком-нибудь, кроме своей магии? — Мне не нужно заботиться, — ответил Вариан, и температура в зале, казалось, упала на несколько градусов. — Мне нужно его учить. Здесь некому. Ты — не маг. Ведьмы — не чёрные маги. А мальчик — мальчик принял сияющую тьму в восемь лет, и если кто-нибудь не научит его управлять тем, что в нём сидит, следующий выброс разнесёт не комнату, а весь замок вместе со всеми, кто в нём живёт. — Не смей! — голос Хельги дрогнул, и она шагнула вперёд, встав рядом с мужем. — Не смей говорить об этом ребёнке, как о... как об оружии, которое нужно настроить! Он маленький мальчик, которому нужны люди, которые его любят, а не... — Любовь, — перебил Вариан, и в его голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на эмоцию, — или, скорее, на её тень, холодную и колючую, — не спасёт его, когда тьма снова вырвется из-под контроля. А она вырвется. И вашей любовью нельзя будет залатать дыру в стене, через которую будет виден склон горы. — Он никуда не поедет. Бранд сказал это так, что даже зачарованное пламя в камине дрогнуло. Не от магии — от силы человеческого голоса, от непреклонности, которая не знает ни заклинаний, ни волшебства, но от которой отступали и маги, и короли. Он стоял перед высшим чёрным магом, перед человеком, который мог бы одним движением обратить его в пыль, и не отступал ни на шаг. — Он мой племянник. Он глава моего дома. Он останется здесь, с людьми, которые его любят, и я не отдам его бесстрастному... Он запнулся, подыскивая слово, и нашёл его: — ...чудовищу, для которого дети — учебный материал. Воздух в зале стал таким тяжёлым, что давил на плечи. Плащ Вариана шевельнулся — резко, будто его хлестнул внезапный порыв ветра, хотя окна были закрыты. Звезда на капюшоне вспыхнула так ярко, что на мгновение осветила весь зал холодным белым светом. Тени в углах удлинились, потемнели, поползли по стенам, как живые. Хельга отступила на шаг. Бригит прижала к себе Мирену. Марет сжала губы так, что они превратились в тонкую белую линию. Вариан смотрел на Бранда, и в его глазах — впервые, быть может, за годы — появилось нечто, похожее на настоящее чувство. Не гнев даже — нечто более глубокое, тёмное, древнее, как обида ребёнка, которого назвали чудовищем те, кого он пытался защитить. Мгновение висело, как топор гильотины. А потом — плащ опал. Тени отступили. Звезда на капюшоне потускнела до обычного мерцания. Вариан выдохнул — тихо, почти беззвучно, и только тот, кто стоял совсем рядом, мог бы заметить, как дрогнул его каменный фасад. — Хорошо, — сказал он. Ровно. Холодно. Как лезвие, убранное обратно в ножны. — Пусть будет по-твоему. Бранд не расслабился. Стоял, как стоял, и смотрел, как смотрел. Вариан направился к двери. У самого порога он остановился и обернулся. Его взгляд скользнул мимо Бранда, мимо Хельги, мимо тётушек — и остановился на Эйвене, который всё это время стоял в углу залы, тихий и незаметный, как тень. Мальчик смотрел на Вариана своими тёмными, слишком взрослыми глазами, и в этом взгляде не было ни страха, ни осуждения — только внимание. Острое, болезненное, детское внимание. — Вы — идиоты, — сказал Вариан, и это прозвучало не как оскорбление, а как диагноз. — Все вы. Упрямые, сентиментальные, слепые идиоты. Он помолчал. Потом добавил: — Я буду приезжать раз в год. Проверять, чему он научился. Если обнаружу, что мальчик не продвинулся или что его жизни что-то угрожает из-за вашей заботливой безграмотности, — я заберу его. И тогда уже никакие слова меня не остановят. Он не стал дожидаться ответа. Плащ тьмы всколыхнулся за его спиной, звезда на капюшоне мигнула, и Вариан Тенвальд вышел из зала, оставив после себя холод, запах зимней ночи и тишину, в которой долго ещё никто не решался заговорить. Бранд опустился на скамью. Тяжело, как человек, который только что держал на плечах гору и наконец позволил себе её опустить. Хельга бросилась к нему, схватила за руку, и он сжал её пальцы — крепко, до боли, но она не вырвала руку. — Ты с ума сошёл, — прошептала она, и в её голосе смешались ужас и гордость. — Ты спорил с высшим магом. Он мог... — Мог, — коротко согласился Бранд. — Но не стал. Он посмотрел туда, где стоял Эйвен. Мальчик не двигался с места, и его тонкие пальцы, которые три недели назад сжимали сияющий чёрный шар силы, теперь сжимали край собственной рубашки. — Иди сюда, — сказал Бранд. Эйвен подошёл. И Бранд — неловко, как человек, не привыкший к нежности, — положил ему руку на голову. Тяжёлую, тёплую, надёжную. — Ты дома, — сказал он. — И ты останешься дома. Мальчик кивнул. И впервые за всё это время — за все эти страшные недели — его тёмные глаза блеснули. Не слезами, нет. Но чем-то живым, тёплым, человеческим, что тьма не смогла отнять.