Глава 3. Детство в горах

Так маленький маг остался один — и не один. Без отца, чья могила светилась тихим чёрным огнём в глубине родовой усыпальницы. Без матери, которая жила в замке, но была дальше, чем мёртвые, — за стеной безумия, непроницаемой, как горный хребет. С ответственностью главы рода, титулом, который лёг на его худые мальчишеские плечи, как плащ, сшитый на взрослого. Восемь лет, обожжённое сердце и сила внутри, способная обрушить стены. Но у него был дядя Бранд, чья надёжность была такой же неотъемлемой частью замка, как его каменные стены. Была тётя Хельга, пахнущая сдобой и корицей, которая, не говоря громких слов, просто включила его в свою жизнь — как включают лишний прибор за обеденный стол, как само собой разумеющееся, не требующее ни обсуждений, ни благодарности. Были старшие братья — не по крови, но какое это имело значение? Торвин, серьёзный не по годам, который никогда не позволял младшим забыть, что за привилегиями стоят обязанности, и Лейф, неугомонный весельчак, умевший рассмешить даже Марет, что само по себе граничило с чудом. Были тётушки-ведьмы, с их травами, зельями и тихой, неброской заботой, от которой в замке всегда пахло мятой и чабрецом, а раны — и телесные, и душевные — заживали чуть быстрее, чем положено природой. И была Мирена. Рыжий вихрь. Ведьмочка. Сестра, хоть и не по крови, — по чему-то большему: по детству, разделённому на двоих, по смеху и слезам, по синякам и приключениям, по всему тому бесценному, незаменимому, из чего складывается настоящая семья. Дни Эйвена были заняты с рассвета до заката — и это, пожалуй, было к лучшему, потому что в пустые часы приходили мысли, а мысли восьмилетнего мальчика, пережившего то, что он пережил, не были добрыми гостями. Утро начиналось с магии. Не с той грозной, ослепительной магии, что едва не убила его, — с тихой, осторожной, кропотливой работы. Марет, хоть и была ведьмой, а не чёрным магом, понимала основы достаточно, чтобы направлять его в простейших упражнениях: контроль дыхания, удержание потока, плетение малых заклинаний. Сияющая тьма в его жилах была как дикая река, запертая в слишком узком русле, — она давила на стенки, рвалась наружу, и задача Эйвена была не дать ей воли, не позволить ей течь свободно, а приучить к повиновению. Капля за каплей. День за днём. Это было утомительно, скучно и абсолютно необходимо — потому что если бы он хоть на день перестал практиковаться, сила начала бы расти сама по себе, и рано или поздно всё повторилось бы. Он занимался в небольшой комнате в восточной башне, где стены были покрыты защитными рунами — старыми, вырезанными ещё его дедом. Если что-то шло не так, руны вспыхивали серебром и поглощали выброс. Пока что им не пришлось работать ни разу. Эйвен был осторожен. Он помнил. А ночью приходила та, кто учила его по-настоящему. Чёрная Госпожа являлась ему во снах, и сны эти были не похожи на обычные — они были яркими, чёткими, объёмными, как сама явь, а может, и ярче. Она приходила в своём плаще, усыпанном звёздами, и каждый раз звёзды на нём складывались в новые созвездия, словно само небо никогда не повторялось в её присутствии. Иногда она учила. Во сне пространство подчинялось ей, и она создавала для мальчика целые миры — тренировочные залы из чёрного хрусталя, поля, засыпанные серебристым снегом, пещеры, в которых тьма была живой и послушной. Она показывала ему потоки силы — не словами, а образами: вот так тьма течёт, как река, и ты должен стать берегами; вот так она сжимается, как пружина, и ты должен стать рукой, что её удерживает; вот так она расцветает, как цветок, и ты должен стать садовником, а не зрителем. Она была терпелива — бесконечно, нечеловечески терпелива, как может быть терпелива только та, для кого время течёт иначе, чем для смертных. Ещё раз, — говорила она, когда у него не получалось, и в её голосе не было ни раздражения, ни разочарования. — Не торопись. Тьма не любит спешки. Она любит точность. А иногда — иногда она не учила. Иногда, когда он приходил в её сон усталый, измотанный, с гудящими от упражнений каналами и ноющим сердцем, она просто усаживала его рядом с собой. Во сне у неё было любимое место — утёс над бескрайним ночным океаном, где волны были из жидкого серебра, а небо — бездонным и полным незнакомых созвездий. Она садилась на край, и её плащ стекал по камням, как пролитая ночь, и мальчик садился рядом, и она обнимала его за плечи. И рассказывала сказки. Сказки Чёрной Госпожи не были похожи ни на какие другие. Она рассказывала о звёздах, которые рождались и умирали задолго до того, как на земле появился первый человек. О драконах тьмы, которые спали в сердцевине гор и видели сны длиною в тысячелетия. О древних магах, которые любили и ошибались, и падали, и вставали, и снова падали. О маленькой чёрной кошке, которая однажды перехитрила саму смерть — эту сказку Эйвен любил больше всего и просил пересказать снова и снова, и Госпожа каждый раз рассказывала чуть иначе, добавляя новые подробности, и мальчик подозревал, что кошка эта была не совсем вымышленной. А иногда она пела. Тихо, без слов — мелодия, сотканная из тишины и света далёких звёзд, и от этой мелодии боль в обожжённых каналах утихала, сердце билось ровнее, и мальчик засыпал внутри сна, что, наверное, было невозможно, но происходило каждый раз. Он совсем не боялся её. Ни её бездонных глаз, ни её силы, от которой дрожали основы мира, ни её тьмы, которая для него давно перестала быть чем-то чужим и пугающим. Он полюбил её — всем сердцем, тем самым повреждённым, надломленным сердцем, которое, оказывается, умело вмещать в себя гораздо больше любви, чем можно было ожидать. Она была его учительницей, его защитницей, его ночной матерью — той, что приходила, когда весь мир засыпал, и уходила до рассвета, оставляя после себя только ощущение тепла и запах звёздной пыли. После полудня наступало время, которого Эйвен одновременно ждал и побаивался. Бранд обучал всех троих мальчиков — Торвина, Лейфа и Эйвена — фехтованию и верховой езде. На заднем дворе замка, где был устроен тренировочный плац, они рубили деревянными мечами по соломенным чучелам, отрабатывали стойки и переходы, учились падать так, чтобы не переломать себе кости, и вставать так, чтобы противник не успел воспользоваться их падением. Бранд учил обстоятельно, как делал всё, — без лишних слов, но с бесконечным терпением, показывая один и тот же приём столько раз, сколько требовалось. Торвин, старший, был прирождённым фехтовальщиком — собранным, расчётливым, с хорошим чувством дистанции. Лейф компенсировал недостаток техники избытком энтузиазма и непредсказуемостью, которая сбивала с толку даже отца. А Эйвен... Эйвен старался. Он был ловок, быстр, схватывал всё на лету — но его тело подводило его. Сердце, повреждённое потоком чёрной энергии, не прощало долгих нагрузок. После нескольких минут интенсивного боя оно начинало сбиваться с ритма — не останавливалось, нет, но спотыкалось, как бегун, наступивший на камень. Лицо Эйвена белело — не бледнело, а именно белело, словно из-под кожи разом уходила вся кровь. В глазах темнело. Иногда он покачивался и садился на землю, пережидая. Иногда — падал без чувств, и тогда Бранд подхватывал его, клал на скамью в тени, а Бригит, которая всегда была неподалёку во время тренировок — случайно, разумеется, просто собирала травы поблизости, — прикладывала ладонь к его груди и тихо шептала что-то, от чего сердце успокаивалось. Эйвен злился на себя после таких случаев. Тихо, молча, сжав зубы — злился той особенной, детской злостью, когда весь мир кажется несправедливым, а собственное тело — предателем. — Ничего, — говорил Бранд, усаживаясь рядом с ним на скамью и протягивая флягу с водой. Его голос был ровным, без жалости, без фальшивой бодрости — просто спокойная уверенность человека, который видит дальше, чем обиженный на себя ребёнок. — Ты будешь великим магом, Эйвен. Одним из лучших, каких знал этот мир. Меч тебе будет без надобности. А учу я тебя только затем, чтобы, когда в академии придёт время встать в строй с деревянным клинком, ты мог показать, что Тенвальды и в этом не лыком шиты. — А если меня вызовут на поединок? — спрашивал Эйвен, и его голос выдавал то, что лицо тщательно скрывало. — Если кто-нибудь в академии вызовет на поединок главу рода Тенвальд, — Бранд позволил себе усмешку, — этот кто-нибудь очень скоро пожалеет. И меч тут будет ни при чём. Но не всё в жизни маленького мага было занято тренировками и долгом. В свободные часы, когда Марет не требовала его к себе на очередное упражнение, а Бранд не звал на плац, дети из замка — Эйвен, Лейф, Мирена, а иногда и Торвин, когда снисходил до младших — спускались по горной тропе в деревню, что лежала у подножия замковой скалы. Деревня была небольшая, дворов в тридцать, но крепкая, ухоженная — под крылом Тенвальдов люди жили без страха и голода. Детей в деревне было много — горный воздух и сытная еда делали своё дело, — и они встречали замковых гостей с восторгом. К Эйвену деревенские относились с особой, почтительной нежностью. «Маленький господин», — называли его, и в этом не было подобострастия, только тепло. Молочница совала ему кружку парного молока, от которого шёл пар на горном воздухе. Пекарша выносила тёплый пирожок с ягодами, прижимая к сердцу руку, если он благодарил. Старый охотник Борг, у которого не хватало трёх пальцев на левой руке — след медвежьей лапы, — каждый раз, завидев мальчика, усаживал его на крыльцо и рассказывал очередную небылицу, в которой медведи были величиной с дом, а рыбы — с лодку, и Эйвен слушал серьёзно и внимательно, чем приводил старика в полнейший восторг. В лес ходили вместе — всей шумной ватагой, замковые и деревенские вперемешку. Собирали грибы после дождей — рыжики и белые на опушках, чёрные грузди в ельниках. Ягоды — чернику, бруснику, а ближе к осени дикую малину, от которой пальцы становились красными, а языки — сладкими. Травы для тётушек-ведьм — Мирена знала их все по именам и находила по запаху с закрытыми глазами, чем несказанно гордилась. И именно Мирена была заводилой, душой и главной бедой их маленького отряда. Рыжая ведьмочка обладала неистощимым воображением и полнейшим отсутствием инстинкта самосохранения. Это она однажды решила, что в заброшенной штольне на северном склоне непременно живёт горный тролль, и повела всю компанию его искать — экспедиция закончилась тем, что Лейф провалился в яму, Эйвен чуть не потерял сознание от долгого подъёма, а одному из деревенских мальчишек пришлось три дня ходить с перевязанной головой. Это она сагитировала детей построить плот и сплавиться по горному ручью — ручей оказался быстрее, чем выглядел, и плот разнесло о камни в первые же минуты. Это она, заприметив в лесу нору, из которой подозрительно тянуло серой, предложила выманить обитателя копчёной колбасой — обитатель оказался барсуком скверного нрава, и бежали они от него до самой деревни. После каждой такой затеи их ждала расплата. Марет поджимала губы и молча выдавала дополнительные порции горького укрепляющего зелья — всем, без разбора. Хельга качала головой и вздыхала. Бранд смотрел тяжело и произносил одну-единственную фразу, которая действовала хуже любого наказания: «Я в вас разочарован». А Бригит, мягкая, улыбчивая Бригит, вызывала дочь для отдельного разговора, после которого Мирена выходила притихшая и красная, как её собственные волосы. Но ненадолго. Через день-два рыжая ведьмочка уже придумывала новое приключение, и глаза её горели тем особенным, лихорадочным блеском, при виде которого остальные дети испытывали одновременно восторг и ужас. Эйвен всегда шёл за ней. Не потому что не мог отказать — мог, — а потому что рядом с Миреной мир снова становился простым. Не было ни тьмы, ни повреждённого сердца, ни пустых глаз матери, ни титула главы рода. Был лес, ручей, нора барсука, рыжая макушка впереди и смех, от которого сердце — даже его, надломленное — билось ровнее. А раз в год приезжал Вариан. Его визиты были неизменны, как смена времён года, и столь же неизбежны. Он появлялся поздней осенью, когда горы уже белели первым снегом, а ветер становился таким, что резал щёки, — и весь замок, казалось, задерживал дыхание. Вариан всегда находил, на что пожаловаться. Это было столь же неотъемлемой частью его визитов, как плащ тьмы и звезда на капюшоне. — Замок пахнет как жилище деревенских травниц, — говорил он, переступая порог и морща нос. — Сколько пучков полыни можно развесить в одном коридоре? — Столько, сколько нужно, чтобы ты чихнул, — негромко отвечала Марет, проходя мимо с невозмутимым видом, и это было, пожалуй, единственное, что могло вызвать у Вариана нечто, отдалённо напоминающее изумление. — Слуги непочтительны, — констатировал он, когда конюх, вместо того чтобы склониться, просто махнул рукой и крикнул: «А, это вы, милорд! Сейчас, только Гнедку копыто дочищу!» — Слуги привыкли к тебе, — пожимал плечами Бранд. — Считай это комплиментом. — Эта... ведьма... — Вариан не мог подобрать слова, когда Мирена пронеслась мимо него по коридору с воплем, преследуя замкового кота, задела плащ тьмы, не извинилась и исчезла за поворотом, оставив после себя только эхо смеха. — Она всегда такая? — Всегда, — ответил Лейф с такой гордостью, словно это была его личная заслуга. — Невыносимо. Но главным событием каждого визита был экзамен. Вариан уводил Эйвена в восточную башню, за руническую защиту, и запирал дверь. Что происходило за этой дверью, знали только они двое. Остальные ждали в зале, и Хельга каждый раз ставила чайник на огонь, потому что ей нужно было занять руки, а Бригит каждый раз перебирала травы в своей сумке, проверяя, всё ли на месте, если вдруг понадобится. Марет просто сидела, прямая и неподвижная, и её серые глаза были устремлены на дверь. После первого экзамена — Эйвену было девять — Вариан вышел из башни с таким выражением лица, которое у обычного человека означало бы крайнюю степень изумления, а у Вариана проявилось лишь едва заметным подъёмом одной брови. Он прошёл в залу, сел — впервые за все свои визиты сел без приглашения, — и посмотрел на мальчика, который вошёл следом, бледный, усталый, но с тихой, затаённой гордостью в тёмных глазах. — Кто тебя учит? — спросил Вариан. Вопрос прозвучал резко, требовательно, и Бранд напрягся, но Эйвен ответил спокойно, без вызова: — Чёрная Госпожа. Вариан смотрел на него долго. Очень долго. В его непроницаемых тёмных глазах что-то происходило — глубоко, за слоями льда и камня, из которых была выстроена его броня. Что-то, чему он, видимо, не хотел давать имени. — Понятно, — сказал он наконец. Коротко. Просто. Потом помолчал и добавил — тише, без обычной стали в голосе: — Не радуйся слишком сильно, племянник. Быть любимцем Чёрной Госпожи — это не только дар. Это ноша. Она даёт щедро, но и спрашивает сполна. Когда-нибудь ты поймёшь. Эйвен посмотрел на него с тем особенным, серьёзным детским недоумением, когда ребёнок чувствует, что за словами взрослого скрывается нечто важное, но не может ещё дотянуться до смысла. Он не понимал, о чём говорит Вариан. Чёрная Госпожа была к нему добра. Она учила его, пела ему, гладила по волосам, когда ему было плохо. Она была рядом, когда весь мир спал, — верная, терпеливая, бесконечно нежная. Что тут могло быть страшного? Он не понимал. Пока — не понимал. Но Вариан — Вариан, который сам носил на плечах плащ тьмы и знал цену каждой звезде на нём, — Вариан смотрел на мальчика, и в его ледяных глазах, если бы кто-нибудь догадался присмотреться, горело нечто, удивительно похожее на сострадание.