Глава 5. Академия

Они увидели академию задолго до того, как подъехали к её стенам. Она открылась им с вершины последнего холма — и Эйвен, откинувший полог повозки, чтобы посмотреть, на мгновение забыл, как дышать. Королевская академия магов раскинулась в широкой долине, как маленький город — нет, как маленькое королевство, существующее по собственным законам. Высокие стены из светлого камня, отполированного временем и магией до мягкого сияния, охватывали территорию, которой позавидовал бы иной герцог. За ними поднимались здания — десятки зданий, непохожих друг на друга, будто строились в разные эпохи разными мастерами, но составлявших вместе удивительно гармоничное целое. Учебные корпуса с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые виднелись ряды парт и свечей. Жилые дома с черепичными крышами, увитые плющом. Библиотека — огромная, приземистая, основательная, похожая на мудрого старика, который сел отдохнуть и решил никуда больше не вставать. Магические башни — тонкие, устремлённые ввысь, увенчанные шпилями, на которых горели огни: белые, золотые, а одна, дальняя, — холодным чёрным светом, и при виде неё что-то внутри Эйвена дрогнуло в узнавании. Арены для состязаний — открытые, с каменными трибунами, окружённые руническими кругами защиты, — лежали чуть в стороне, и даже отсюда, с холма, было видно, что камень на них оплавлен и выщерблен в тех местах, где заклинания были особенно яростными. А между всем этим — парки. Сады. Аллеи старых лип и каштанов, уже тронутых первым золотом осени. Фонтаны, пруды, лужайки. Академия не была крепостью — она была живым, дышащим местом, и от неё веяло такой концентрированной магией, что воздух дрожал, как над горячим камнем в полдень. — Ну вот, — сказал Бранд, подъехав ближе и окинув академию взглядом, в котором уважение мешалось с недоверием. — Приехали. Торвин молча смотрел на башни, и его лицо не выражало ничего, но пальцы крепче сжимали поводья. *** У главных ворот их встретили принимающие маги — двое, в строгих мантиях с гербом академии: раскрытая книга, над которой переплетались белый и чёрный лучи. Один — пожилой белый маг с аккуратной седой бородой и внимательными светлыми глазами. Второй — моложе, тоже белый, с пером за ухом и списком в руках. Они приняли документы. Прочитали. И подняли глаза на Эйвена. Взгляд пожилого мага задержался на мальчике — на его чёрных глазах, на бледной коже, на чём-то неуловимом, что ощущалось даже без магического зрения: присутствии тьмы, укрощённой, но несомненной, живущей в нём так же естественно, как кровь. Маг перевёл взгляд на документы. Потом снова на Эйвена. Его брови чуть сдвинулись. — Эйвен Тенвальд, — произнёс он, и это прозвучало одновременно как констатация и как вопрос. — Глава дома. Двенадцать лет. Инициированный чёрный маг. Инициация — в возрасте восьми лет. Он произнёс последние слова медленно, с расстановкой, и младший маг с пером поднял голову и уставился на Эйвена с таким выражением, словно перед ним стоял зверь, о котором он читал в книгах, но не ожидал увидеть живьём. Эйвен знал этот взгляд. Удивление, переходящее в настороженность. Он видел его у белых целителей, приезжавших к матери. У купцов, которые иногда бывали в замке по торговым делам. У всех, кто узнавал, что перед ними ребёнок, принявший чёрную энергию в том возрасте, когда другие дети ещё играют в догонялки. Вежливое удивление, за которым стоял невысказанный вопрос: «Он нормален?» Он нормален. Или достаточно близок к нормальности, чтобы разницу было не заметить. — Верно, — сказал Эйвен. Спокойно, с лёгким поклоном, с тем учтивым достоинством, которому Бранд учил его с восьми лет: ты — глава дома, веди себя соответственно. Голос его был ровным, негромким, и только тот, кто знал его хорошо, расслышал бы в нём тщательно скрытое напряжение. — Инициация произошла при чрезвычайных обстоятельствах. С тех пор я обучаюсь контролю. Рекомендательные письма от Вариана Тенвальда, высшего мага, приложены к документам. Имя Вариана подействовало. Пожилой маг перебрал бумаги, нашёл письмо — короткое, сухое, в стиле Вариана: «Мальчик контролирует силу. Допустите его. В.Т.» — и, кажется, расслабился. Совсем немного. — Хорошо, — сказал он. — Вы зачислены в группу новых учеников. Левое крыло дальнего жилого корпуса, комната шесть. Ваши вещи... — он посмотрел на повозку с девятью сундуками, и его брови поднялись ещё выше, — будут помещены в хранилище. На первом этапе обучения ученикам запрещено пользоваться личными вещами. Вам будет выдана форменная одежда, учебные принадлежности и всё необходимое. Эйвен повернулся к Бранду и посмотрел на него. Выразительно. Очень выразительно. Девять сундуков. Четыре пары сапог. Два одеяла. Грелка. Засахаренные фрукты. Пучок травы от крыс. Бранд, к его чести, выдержал этот взгляд с невозмутимостью, достойной горы. — Зато всё будет в сохранности, — сказал он ровно. Эйвен прикрыл глаза на мгновение. Глубоко вздохнул. Открыл. — Разумеется, дядя. *** Прощание было коротким. Бранд не любил долгих расставаний — они делали простые вещи невыносимыми. Он положил руки Эйвену на плечи — тяжёлые, тёплые, знакомые — и посмотрел на него сверху вниз. Мальчик уже был высок, но до дяди ему было ещё далеко. — Учись, — сказал Бранд. — Слушай наставников. Не лезь на рожон. И пиши. — Буду. — Каждую неделю. — Хорошо. Торвин подошёл, протянул руку, и они обменялись рукопожатием — крепким, мужским, каким обмениваются равные. Торвин задержал его руку на мгновение дольше, чем нужно, сжал чуть крепче и отпустил. — Не посрами, — сказал он коротко. — Не посрамлю. Бранд уже сидел в седле, когда обернулся в последний раз: — И не давай этим столичным смотреть на тебя свысока. Ты — Тенвальд. Эйвен смотрел, как две фигуры верхом и пустая повозка — девять сундуков забрали в хранилище — удаляются по дороге, и чувствовал, как последняя ниточка, связывающая его с домом, натягивается, истончается и наконец — не рвётся, нет, но становится такой длинной, что её почти не чувствуешь. Почти. Он развернулся и пошёл за провожатым. *** Дальний жилой корпус оказался длинным каменным зданием в два этажа, добротным, но без излишеств — казарма для юных магов, а не дворец. Левое крыло, куда его привели, было ещё суровее: узкие коридоры, низкие потолки, запах камня, старого дерева и чего-то неуловимо казённого — того особенного запаха, который отличает любое место, где живут не по своей воле. Комната шесть была большой, но уюта в ней было примерно столько же, сколько в горном ущелье в ноябре. Шесть кроватей — узких, застеленных тонкими серыми одеялами, — стояли в два ряда вдоль стен. У каждой — тумбочка и крючок для одежды. И всё. Ни ковров, ни гобеленов, ни камина. Окна — высокие, узкие, без витражей — впускали бледный свет и сквозняк. На каждой кровати лежала аккуратная стопка форменной одежды: тёмно-серая мантия, рубашка, штаны, пояс. Эйвен вошёл и мгновенно почувствовал холод. Не тот, привычный, внутренний холод сияющей тьмы — а обычный, бытовой, холод каменных стен и тонких одеял. Он подумал о двух одеялах Хельги, лежащих сейчас в хранилище, и впервые в жизни мысленно попросил у тёти прощения. В комнате было трое мальчиков. Первый — крепкий, высокий, широкоплечий, из тех, кого природа с рождения наделяет статью воина, а не мага. Круглое, открытое лицо, русые волосы, большие карие глаза — добрые, по-настоящему добрые, с тем простодушным теплом, которое невозможно подделать. Он сидел на кровати и аккуратно складывал форменную одежду, и по тому, как он это делал — бережно, неторопливо, — было видно, что он из тех людей, которые ко всему в жизни подходят основательно. Второй — совсем маленький. Настолько маленький, что Эйвен невольно подумал, не ошиблись ли с возрастом. Светловолосый, тонкокостный, с огромными серыми глазами на бледном лице, он сидел на краю своей кровати, сжимая в руках угол одеяла, и вся его поза — ссутуленные плечи, поджатые ноги, напряжённая спина — говорила об одном: ему было страшно. Не настолько, чтобы бежать, но достаточно, чтобы хотеть стать невидимым. Третий — рыжий, зеленоглазый, подвижный, как ртуть. Он не сидел — он полулежал на своей кровати с видом человека, который чувствует себя как дома в любом месте, где есть горизонтальная поверхность. На его остроносом, веснушчатом лице было написано такое концентрированное лукавство, что Эйвен мгновенно вспомнил Мирену — та же порода, те же горящие глаза, та же улыбка, от которой хотелось одновременно улыбнуться в ответ и проверить, на месте ли кошелёк. Три пары глаз уставились на Эйвена. И он увидел — мгновенно, привычно, — как выражения меняются. Как любопытство сменяется узнаванием, узнавание — настороженностью. Они чувствовали. Все маги чувствовали. Даже инициированные белые, едва начавшие знакомство с собственной силой, ощущали присутствие чёрной энергии — как ощущают сквозняк в тёплой комнате, как чувствуют взгляд в спину. Эйвен поклонился. Не глубоко, не подобострастно — ровно настолько, сколько предписывал этикет при знакомстве равных. — Эйвен Тенвальд, — сказал он. Голос ровный, спокойный. Улыбка — мягкая, сдержанная, ничего показного. — Рад знакомству с будущими соучениками. Крепкий мальчик поднялся первым. Он смотрел на Эйвена прямо — с любопытством, да, с осторожностью, но без враждебности, — и протянул руку. — Гарет из дома Ольмир, — сказал он, и рукопожатие его было крепким, но не давящим — рукопожатие человека, который умеет соразмерять свою силу. — Белый маг. Он добавил это как пояснение, не как противопоставление, и Эйвен оценил разницу. — Финн, — пискнул маленький мальчик с кровати. Он поднялся — или, скорее, сполз — и сделал неловкий полупоклон. — Из дома Эрлингов. Белый... белый маг. — Он сказал это так, словно не был до конца уверен, имеет ли право так себя называть. Его огромные серые глаза перебегали с Эйвена на дверь и обратно, как у мышонка, прикидывающего расстояние до норки. — Рован, — сказал рыжий, не вставая. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и рассматривал Эйвена с тем оценивающим прищуром, который бывает у менял на рынке. — Просто Рован. Белый, куда ж деваться. — Он усмехнулся, и усмешка эта была такой, что Эйвен сразу понял: этот не из благородных. Или из таких благородных, которые предпочитают не упоминать свой дом. — Чёрный маг, значит? Настоящий? Инициированный? — Настоящий, — подтвердил Эйвен. — Инициированный. — Ну, — Рован перекатился на бок и подпёр голову рукой, — по крайней мере, с тобой не замёрзнем. В смысле — не соскучимся. Хотя, говорят, с вами как раз замёрзнуть — первое дело... — Рован! — Гарет повернулся к нему, и на его добром лице появилось выражение мягкого, но непреклонного неодобрения. — Не надо. — Что? Я же не со зла. Просто ни разу не видел чёрного мага вблизи. Тебе же тоже интересно. — Мне интересно, — признал Гарет честно. — Но я не хамлю. Рован открыл рот, чтобы возразить, но тут дверь комнаты распахнулась, и вошли ещё двое. Первый — тёмноволосый, смуглый, с резкими, нервными чертами лица и тёмными глазами, в которых стояла та особая настороженность, которую Эйвен узнал бы из тысячи, потому что видел её в зеркале каждое утро. Чёрный маг. Не инициированный — нет, тьма в нём ещё спала, свёрнутая, как зёрнышко, ожидающее своего часа, — но она была, и мальчик нёс её в себе, как несут тайну, которой немного стыдишься. — Кейран, — сказал он, останавливаясь у порога. — Дом Морвен. Он не добавил «чёрный маг», но и не сказал «белый». Просто замолчал, обвёл комнату быстрым, цепким взглядом — оценивая, запоминая, просчитывая — и прошёл к свободной кровати, двигаясь бесшумно, как кот. А за ним вошёл последний. И комната, казалось, стала чуть светлее. Высокий — такой же высокий, как Эйвен, но другой, совсем другой. Там, где Эйвен был тёмен, худ и бледен, как зимняя ночь, этот мальчик был золотым. Волосы — длинные, густые, цвета спелой пшеницы или жидкого мёда — были собраны в хвост, перехваченный синей лентой. Глаза — пронзительно-синие, яркие, как горное небо в ясный день, — смотрели на мир с тем особенным выражением, которое бывает у людей, с рождения знающих себе цену, и цена эта немала. Тонкие, правильные черты лица, прямая спина, развёрнутые плечи, посадка головы, выдающая привычку к поклонам окружающих, — всё в нём кричало о породе, о крови, о поколениях знати, вложивших в этого мальчика всё лучшее, что у них было. Белый маг. Сильный — от него исходило ровное, тёплое сияние силы, как от хорошо разгоревшегося камина. Он остановился на пороге и обвёл комнату взглядом. Медленно. Оценивающе. Серые стены, узкие кровати, тонкие одеяла, пятеро мальчишек — крепкий, маленький, рыжий, тёмный, бледный. Его синие глаза скользнули по каждому лицу, и в них не было ни любопытства, ни доброжелательности — только холодное, отстранённое превосходство, которое он даже не пытался скрыть. Он прошёл к последней свободной кровати — у окна — и сел. Движения его были точными, экономными, исполненными той небрежной грации, которая даётся только привычкой. — Альден Валерон, — сказал он. Голос чистый, уверенный, с лёгким столичным выговором. И больше ничего. Ни «рад знакомству», ни «приятно», ни единого лишнего слова. Имя и дом — этого достаточно. Остальные должны понять сами. И они поняли. Валерон. Дом Валерон — один из старейших и славнейших белых магических родов, чьё имя знал каждый, кто хоть что-то слышал о магии. Кристиан Валерон, придворный маг — правая рука короля в магических делах, один из самых могущественных белых магов королевства. И этот мальчик — его младший брат. Рован присвистнул — тихо, но достаточно, чтобы все слышали. — Ничего себе компания подобралась, — пробормотал он. — Чёрный маг, ещё один чёрный маг, сказочный принц... — Я не принц, — сказал Альден, не поворачивая головы, и в двух этих словах было столько ледяного презрения, что Рован осёкся. Ненадолго — секунд на пять, что для Рована, по-видимому, было рекордом. — Ладно, ладно, не принц. Просто очень убедительно притворяешься. Альден не удостоил его ответом. Гарет посмотрел на Эйвена. Эйвен посмотрел на Гарета. Между ними проскочило то мгновенное, молчаливое понимание, которое иногда возникает между людьми, одинаково оценивающими ситуацию: пять лет в одной комнате с этой компанией будут... интересными. Финн на своей кровати, казалось, пытался срастись с одеялом. Кейран сидел неподвижно, рассматривая собственные руки, и его лицо не выражало ничего, но Эйвен заметил, как его взгляд — быстрый, колючий — метнулся к Альдену и обратно. Дверь снова распахнулась — без стука, как здесь, видимо, было заведено, — и в комнату заглянул маг-наставник. Немолодой, грузный, с усталым лицом человека, который каждый год видит десятки испуганных двенадцатилетних лиц и давно перестал находить это трогательным. — Все в сборе? — Он пересчитал головы. — Шесть. Хорошо. Переодевайтесь в форму, быстро. Церемония через час. Кто опоздает — будет стоять на плацу до темноты. Он окинул комнату профессиональным взглядом, задержался на Эйвене — чуть дольше, чем на остальных, — и вышел, прикрыв дверь. Шестеро мальчиков, оставшихся в холодной серой комнате, посмотрели друг на друга. Шесть пар глаз — карие, серые, зелёные, тёмные, чёрные, синие. Шесть семей, шесть историй, шесть судеб, сведённых вместе волей закона и случая. Пять лет в одной комнате. В одном здании. В одной академии. Они ещё не знали друг друга, не доверяли друг другу, не понимали друг друга. Между ними стояли стены — невидимые, но прочные: стены происхождения, магии, страха, гордости. Эйвен снял дорожный плащ и потянулся за форменной мантией. Ткань была грубее, чем горская шерсть, и гораздо тоньше, и он подавил вздох. Пять лет. Тонкое одеяло. Холодная комната. Никаких горячих источников. Никаких пирогов Хельги. Никаких витражных окон. Он подумал о девяти сундуках в хранилище и мысленно извинился перед каждым членом своей семьи в отдельности.