Глава 4. Сборы и прощание

Двенадцатый день рождения подкрался незаметно, как подкрадывается рассвет в горах — вроде бы только что была ночь, и вот уже вершины розовеют, и мир меняется безвозвратно. Эйвен Тенвальд, глава дома, стоял перед зеркалом в своей комнате и с некоторым удивлением разглядывал собственное отражение — привычка, которой он предавался нечасто, но день располагал. Из зеркала на него смотрел высокий худой подросток. Кожа белая, почти прозрачная — наследство сияющей тьмы, текущей по жилам. Глаза чёрные, как горное небо в безлунную ночь, глубокие, внимательные, с той особой настороженностью, которая бывает у людей, рано узнавших, что мир умеет причинять боль. Волосы — такие же чёрные, густые, отросшие до лопаток — были собраны в хвост, перехваченный кожаным шнурком, как было принято среди горной знати. Он отвернулся от зеркала. Довольно. Академия ждала. К празднику окончания лета — последнему большому торжеству перед тем, как осень войдёт в свои права — он должен был прибыть в столицу. Все дети магов, которым исполнилось двенадцать, собирались в королевской академии на пять долгих лет. Это был закон — древний, нерушимый, обязательный для всех, от высших лордов до самых захудалых магических семей. И Тенвальды, при всей своей горной удалённости от столичной жизни, не были исключением. Замок жил сборами уже третью неделю, и Эйвен начинал подозревать, что его родные окончательно лишились рассудка. Это началось с одежды. Хельга решила, что мальчик — она по-прежнему называла его мальчиком, хотя он был уже на голову выше её — не может явиться в академию одетым кое-как. И понеслось. Из сундуков извлекались отрезы тёплой горской шерсти — серой, тёмно-синей, чёрной, плотной и мягкой, от которой не зудела кожа и которая согревала в любой мороз. Шёлковые мантии — две, нет, три, потому что одна может испачкаться, вторая — порваться, а третья нужна для торжественных случаев. Расшитая одежда горцев — яркая, с традиционным узором рода Тенвальд серебряной нитью по чёрному полю, потому что нельзя же забывать, кто он и откуда. — Тётя Хельга, — осторожно начал Эйвен, наблюдая, как она укладывает в сундук четвёртую пару сапог. — Мне кажется, столько... — Тебе нужны тёплые сапоги, выходные сапоги, сапоги для верховой езды и ещё одни — на случай, если эти промокнут, — отрезала Хельга тоном, не допускающим возражений, и положила сверху пятую пару. Потом пришла Марет. С ней было ещё страшнее. Старшая тётушка-ведьма методично загрузила отдельный сундук — целый отдельный сундук! — сборами трав, склянками с зельями, мешочками с сушёными кореньями, связками чабреца, мяты, полыни, зверобоя и ещё десятка растений, названия которых Эйвен даже не пытался запомнить. Укрепляющие зелья для сердца, болеутоляющие настойки, успокоительные сборы, жаропонижающие отвары, мазь от ожогов, мазь от обморожений, мазь от мозолей... — Тётушка Марет, — Эйвен заглянул в сундук и обнаружил на дне три ряда аккуратно уложенных склянок, каждая подписана убористым почерком Марет. — Это же запас на пять лет. — На два, — невозмутимо поправила Марет. — Остальное пришлю. Бригит добавила к этому свой собственный арсенал: чаи — в льняных мешочках, надписанных ровным почерком: «от бессонницы», «от тревоги», «когда грустно», «просто так, для радости». Засахаренные фрукты — вишня, слива, дикая груша — в плотно закрытых глиняных горшочках, обёрнутых тканью, чтобы не побились в дороге. Пирожки, которые не испортятся в пути, потому что Бригит наложила на них простенькое ведьмовское заклинание сохранности. Мирена притащила пучок какой-то особенно едко пахнущей травы и сунула Эйвену в руки. — Это от крыс, — заявила она деловито. — В академии наверняка есть крысы. Положи под кровать. — А если крыс нет? — Значит, будет от соседей. Запах отпугивает всех. Книги и магические принадлежности занимали два отдельных сундука — и это были не тётушкины излишества, а необходимость. Рабочие тетради, заполненные его собственными записями — заклинания, схемы потоков, заметки, которые он делал после уроков Чёрной Госпожи, пытаясь перенести на бумагу то, чему она учила его во снах. Магические инструменты — кристаллы для концентрации, серебряные иглы для точечной работы с потоками, набор чернил, реагирующих на чёрную энергию. И книги — потрёпанные, зачитанные, с закладками и пометками на полях, те, что стояли в библиотеке замка и принадлежали ещё его деду. И наконец — фамильный меч и доспехи. Бранд принёс их лично, молча, положил на стол и отступил. Меч был в простых чёрных ножнах, без украшений, но клинок — Эйвен знал — был отменным, выкованным мастером, который умел вплетать в сталь тень чёрной магии, отчего лезвие не тупилось и не ржавело. Лёгкие доспехи — кольчуга и наручи, — подогнанные под его худощавую фигуру, с гербом Тенвальдов на нагрудной пластине: расколотая звезда. Эйвен стоял посреди своей комнаты — точнее, посреди того, что осталось от его комнаты, потому что всё свободное пространство было завалено сундуками, свёртками, мешками, горшочками и стопками одежды — и смотрел на этот хаос с выражением человека, наблюдающего за стихийным бедствием. — Я потом отберу необходимое, — сказал он с тем спокойным достоинством, на которое был способен двенадцатилетний глава древнего рода. — Это всё и есть необходимое! — возмутилась Хельга, появляясь в дверях с очередной стопкой шерстяных носков. — Тётя, здесь хватит на небольшой караван. — Значит, поедешь с небольшим караваном. Эйвен посмотрел на неё. Посмотрел на сундуки. Тяжело вздохнул — так тяжело, что зачарованное пламя в камине качнулось. Битва была проиграна ещё до начала. День рождения отпраздновали торжественно, как и полагалось — не только потому, что наследнику дома исполнялось двенадцать, но и потому, что это был последний праздник перед долгой разлукой, и каждый в замке это понимал, хотя вслух никто не говорил. Столы накрыли в большом зале — длинные дубовые столы, застеленные белыми скатертями, уставленные блюдами так, что дерево под ними стонало. Хельга превзошла себя: жареная оленина с горными травами, пироги с грибами и дичью, печёная форель из горного ручья, каша с мёдом и орехами, яблоки в тесте, и конечно — именинный пирог, огромный, в три яруса, украшенный засахаренными ягодами и орнаментом из сливочного крема, который Хельга выводила с таким тщанием, словно расписывала стены храма. Пригласили всех. Не только обитателей замка — всех. Из деревни пришли семьями, принарядившись, неся с собой нехитрые подарки: вязаные рукавицы, деревянную ложку с резьбой, горшочек мёда, ленту для волос. Деревенские дети — те самые, с которыми Эйвен бегал по лесам и лазил по заброшенным штольням — сидели за столом рядом с замковыми, и никто не делал различий. Старый Борг, охотник, явился в своём лучшем — и единственном — праздничном кафтане и произнёс тост такой длины и витиеватости, что к середине потерял нить, а к концу прослезился, так и не добравшись до сути. Пили за здоровье маленького господина. За его успехи в учёбе. За славу рода Тенвальд. За то, чтобы горы стояли крепко, замок стоял прочно, а молодой хозяин вернулся домой целым и невредимым. Лейф, изрядно захмелевший от яблочного сидра, попытался произнести тост в стихах и безнадёжно запутался на третьей строчке, чем вызвал такой взрыв хохота, что задрожали витражные стёкла. Торвин поднял кубок молча, одним коротким кивком — но в его серьёзных глазах было всё, что он не умел сказать словами. Мирена подарила ему ожерелье из рябиновых ягод — «от сглаза и от скуки, проверено», — и заставила надеть при всех, и он надел, потому что отказать рыжей ведьмочке было невозможно даже теоретически. Эйвен улыбался, благодарил, принимал подарки и пожелания, и со стороны казалось, что всё хорошо, что он счастлив и горд. Но Бригит, наблюдавшая за ним из своего угла, видела, как время от времени его взгляд скользит к двери, ведущей во внутренние покои замка, туда, где в тихой комнате у окна спала женщина, которая когда-то была его матерью. Он пришёл к ней, когда праздник был в разгаре и его отсутствия никто не заметил бы. Комната матери была тихой и залитой мягким светом заходящего солнца, проходившего через витражное стекло. Здесь пахло лавандой и чем-то горьковатым — успокаивающие отвары, которые Марет готовила каждый вечер. Мать лежала в постели, укрытая тёплым пледом, — Хельга следила, чтобы ей всегда было тепло и удобно, хотя та, казалось, не замечала ничего. Её лицо, когда-то прекрасное, стало восковым, безжизненным, как лицо куклы. Глаза были закрыты — она спала, и это было единственное время, когда Эйвен мог быть рядом с ней без боли. Без её боли, по крайней мере. Потому что когда она просыпалась и видела его — видела его глаза, его чёрные, как сама тьма, глаза, — она начинала кричать. Не от злости, не от ненависти — от ужаса. Чистого, животного, безумного ужаса. Чёрная энергия, прошедшая сквозь неё в ту страшную ночь, выжгла в её разуме дыру, и в этой дыре навсегда поселился страх — страх перед тьмой, перед магией, перед всем, что несло в себе их отпечаток. А её собственный сын был соткан из этой тьмы. Она смотрела на него — и видела не ребёнка, а вихрь, убивший её мужа. Ничто не помогало ей. Ни зелья Марет, ни прикосновения Бригит, ни белые целители, которых Бранд дважды приглашал из далёких городов за немалые деньги. Белая магия, способная исцелить тело, была почти бессильна перед разумом, разрушенным чёрной энергией. «Мы можем залечить рану, — сказал последний целитель, пряча глаза, — но не можем вернуть то, чего больше нет». Оставались только отвары — успокаивающие, дарующие сон без сновидений, — и большую часть времени мать Эйвена спала. Это было милосерднее, чем бодрствование. Эйвен сел на край постели. Тихо, осторожно, стараясь не потревожить. — Мама, — сказал он. Шёпотом. Слово, которое он произносил так редко, что оно звучало непривычно, как слово на чужом языке. — Я уезжаю. В академию. Мне уже двенадцать, и я должен ехать, таков закон. Она не шевельнулась. Дыхание её было ровным, глубоким — зелье Марет действовало исправно. — Я буду далеко, — продолжал он, и голос его был тихим и ровным, но если бы кто-нибудь стоял рядом, он заметил бы, как подрагивают его пальцы, сцепленные на коленях. — Но я буду писать. Тётушка Бригит обещала читать тебе мои письма, когда ты... когда у тебя будут хорошие дни. Хороших дней почти не было. Но он не мог заставить себя сказать это вслух. — Я буду стараться. Я буду хорошо учиться, и вернусь, и... — Он замолчал. Проглотил что-то, застрявшее в горле. — Я скучаю по тебе, мама. Каждый день. Даже когда ты рядом, я скучаю, потому что ты... потому что тебя как будто нет, и это... Он не закончил. Не мог. — Береги себя, — прошептал он. — Пожалуйста. Он протянул руку и коснулся её ладони. Легко, едва ощутимо, самыми кончиками пальцев — его кожа была прохладной, как всегда, как у всех, в чьих жилах текла сияющая тьма. Мать дёрнулась во сне. Отшатнулась, как от ожога. Её лицо на мгновение исказилось страхом — даже во сне, даже сквозь зелье, даже сквозь стену беспамятства она чувствовала тьму и отшатывалась от неё. От него. Эйвен отдёрнул руку. Он сидел неподвижно, глядя на свои пальцы — длинные, бледные, пальцы мага, пальцы, в которых жила сила, способная обрушить стены и успокоить бурю, — но не способная сделать так, чтобы его мать не боялась его прикосновения. Потом он встал. Наклонился и поцеловал воздух над её лбом — не касаясь, чтобы не потревожить, — и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он вернулся к провожающим бледный и отрешённый, с тем особенным выражением лица, которое его близкие уже научились узнавать — выражением человека, который несёт внутри боль, слишком большую для слов, и несёт молча, потому что не знает, кому её отдать. Лейф заметил первым. — Эй! — он хлопнул Эйвена по плечу с такой силой, что тот покачнулся. — Ты чего такой? Будто привидение увидел. Или ещё хуже — Вариана. Эйвен не ответил. Лейф переглянулся с Торвином. Торвин, как всегда, обошёлся без слов — просто шагнул ближе и встал рядом, плечом к плечу, как стена. — Ну-ка, — Хельга взяла его лицо в свои тёплые, пахнущие сдобой ладони и заглянула в глаза. — Ты не болен? Сердце? — Нет, тётя. Всё хорошо. — Не ври мне. Я же вижу. — Он не врёт, — тихо сказала Бригит, появившаяся, как всегда, бесшумно. Она посмотрела на Эйвена, и в её мягких глазах было понимание, от которого ему стало одновременно легче и больнее. — Он просто... прощался. Повисло короткое молчание — то самое, когда все всё понимают, но никто не знает, что сказать. А потом Лейф, благословенный, шумный, неугомонный Лейф, разбил его, как камень разбивает лёд на ручье: — Ну вот что, братец. Хватит киснуть. Ты едешь в академию, а не на каторгу. Хотя, может, разница и невелика... Но слушай! — Он поднял палец. — Если кто-нибудь посмеет тебя обидеть — любой, слышишь? — ты напиши мне. Одно слово. И я приеду. — Лейф, тебе нельзя в столицу, — заметил Торвин сухо. — Помнишь последний раз? — Это было недоразумение, и мельник преувеличил. Но я не об этом! — Лейф развернулся к Эйвену, его глаза горели азартом. — Напиши — и я приеду. И этот обидчик пожалеет, что родился. — Если Лейф не справится, — подал голос Торвин, и в его серьёзных глазах мелькнуло нечто, похожее на улыбку, — приеду я. И справлюсь. — Можно подумать, ты дерёшься лучше меня! — Я дерусь разумнее. Этого достаточно. — А я, — Мирена протиснулась между братьями, упёрла руки в бока и задрала подбородок, отчего рыжие волосы встали вокруг её головы, как пламя, — я этого обидчика отравлю. Наступила тишина. — Что? — Мирена обвела всех невинным взглядом. — Тётушка Марет начала учить меня ядам и противоядиям. Я уже знаю три способа вызвать неудержимую рвоту и один — временную слепоту. Чисто в познавательных целях, разумеется. — Мирена! — ахнула Бригит. — Мама, — Мирена повернулась к ней с видом оскорблённого достоинства. — Я же сказала: противоядиям тоже. Я ответственно подхожу к вопросу. Марет, стоявшая в стороне, слегка кашлянула и отвернулась, но Эйвен мог бы поклясться, что видел на её тонких губах тень усмешки. И он улыбнулся. Впервые за этот вечер — настоящей улыбкой, от которой его тёмные глаза потеплели, а лицо на мгновение стало тем, чем должно быть лицо двенадцатилетнего мальчишки, — молодым и живым. — Спасибо, — сказал он. Просто и тихо. — Всем. За всё. — Перестань, — проворчал Бранд, но его голос был мягче обычного. — Ты едешь учиться, а не на край света. Пять лет пролетят быстро. Они оба знали, что пять лет — это целая вечность, когда тебе двенадцать. Но ни один не сказал этого вслух. Утро отъезда выдалось прозрачным и холодным, как бывает в горах на излёте лета, когда осень уже стоит на пороге, но ещё не решается войти. Солнце золотило вершины, ветер нёс запах хвои и первых опавших листьев, и витражные окна замка горели так, словно прощались. Во дворе стояла крытая повозка, запряжённая парой крепких горных лошадей, рядом — два верховых коня для Бранда и Торвина, которые должны были сопровождать Эйвена до столицы. И сундуки. Эйвен смотрел на сундуки. Их было девять. Девять. Он был уверен, что вчера вечером, после решительной ревизии, сократил их число до пяти. Но за ночь — он подозревал Хельгу, хотя доказательств не было — сундуков снова стало девять, и они были набиты так плотно, что крышки едва закрывались. — Тётя, — сказал он с мученическим терпением. — Я же отобрал. — А я добавила, — безмятежно ответила Хельга. — Ты забыл зимние перчатки. И запасное одеяло. И... — Тётя. Я маг. Если мне будет холодно, я... — он осёкся, осознав нелепость аргумента. Ему всегда было холодно. Это был его любимый аргумент против чего угодно: как ты не замёрзнешь? — он маг тьмы, ему и так холодно, ещё немного погоды не сделает. Но как аргумент против дополнительного одеяла он работал плохо. — Вот именно, — торжествующе заключила Хельга. — Тебе всегда холодно. Поэтому — два одеяла. И грелка. Бригит, ты положила грелку? — Положила, — отозвалась Бригит из-за горы вещей. Эйвен посмотрел на дядю. Бранд пожал плечами — жест человека, давно смирившегося с неизбежным. — Я пытался, — сказал он коротко. — Не вышло. Торвин, уже верхом, молча наблюдал за происходящим, и на его обычно серьёзном лице было написано нечто подозрительно похожее на злорадство. Так глава дома Тенвальд отправился в путь, сопровождаемый дядей, старшим братом и караваном из девяти сундуков, от которых он так и не сумел отбиться. Когда повозка миновала замковые ворота и начала спускаться по горной дороге, Эйвен обернулся. На стене стояли Хельга, Лейф, Бригит, Мирена и Марет. Лейф махал обеими руками, Мирена кричала что-то напутственное — ветер уносил слова, но по жестикуляции было ясно, что она повторяет своё обещание насчёт яда. Хельга прижимала к лицу платок. Бригит просто стояла и смотрела, и её руки были сложены на груди так, словно она держала в них что-то невидимое и хрупкое. Марет стояла чуть в стороне, прямая и неподвижная, как башня, но одна её рука была поднята — не для прощального жеста, а ладонью вперёд, и Эйвен знал — это благословение. Старое, ведьмовское, тихое, как шёпот горного ручья. Он поднял руку в ответ. Потом повозка завернула за скалу, и замок скрылся из виду. Впереди лежала дорога вниз, с гор, через перевалы и долины, к столице, к академии, к пяти годам чужой жизни среди чужих людей. Эйвен Тенвальд, двенадцати лет от роду, глава дома, маг, избранник Чёрной Госпожи, обладатель повреждённого сердца и девяти сундуков, откинулся на подушки, которыми Хельга заботливо обложила всю внутренность повозки, и закрыл глаза. В академии будет трудно. Он это знал. Но он был Тенвальдом, и Тенвальды не боялись трудностей. Они боялись только тётушек с одеялами.