Глава 7. Первые дни

Распорядок объявили на следующее утро — сухо, деловито, без поблажек. Маг-наставник, тот самый грузный и усталый, зачитывал его по свитку, стоя в коридоре их крыла, и голос его был монотонным, как стук дождя по крыше, — привычка, выработанная годами произнесения одних и тех же слов перед сотнями одинаково ошеломлённых лиц. Подъём до рассвета. Умывание. Одевание. Приведение комнаты в порядок — кровати заправлены, вещи убраны, пол чист. Проверка наставником. Утренние занятия с мастером оружия — два часа. Умывание после занятий. Переодевание. Завтрак в общей трапезной. После завтрака — три урока по магическим и общим дисциплинам. Обед. Ещё два урока. Вечерняя трапеза. Свободное время для отдыха и домашних заданий — до отбоя. Отбой. Сон. И последнее, произнесённое с особым нажимом: — Использование магии — любой, белой, чёрной, природной — запрещено. Полностью. Абсолютно. Вплоть до исключения из академии. Пока вы не получите разрешение наставника на конкретное упражнение, ваша сила остаётся при вас, но вы ею не пользуетесь. Ясно? Ясно. Яснее некуда. Эйвен стоял в шеренге с остальными, слушал, и внутри него — медленно, как поднимается вода в половодье — росло понимание того, во что он ввязался. Не учёба его пугала. Он любил учиться, умел учиться, привык к дисциплине — Бранд позаботился об этом. Заклинания, теория потоков, история магии, травоведение — всё это было ему знакомо, интересно, понятно. Он мог учиться по двенадцать часов в сутки и не устать. Его пугало всё остальное. *** Холод. Холод был везде. Не тот величественный, звонкий холод горных вершин, к которому он привык с рождения и который, при всей своей суровости, был честен, — а мелкий, бытовой, подлый холод каменных стен, сквозняков, тонких одеял и ледяной воды. Холод, от которого нельзя было укрыться, потому что укрытия не было. Комната — холодная. Не ледяная, нет, просто прохладная, как бывают прохладны каменные здания осенью, — но для обычного человека это было терпимо, а для чёрного мага, в чьих жилах текла сияющая тьма, добавляя к любому внешнему холоду свой собственный, внутренний, неотступный, — это было мучением. Тонкое серое одеяло — одно, казённое, с запахом щёлока, — грело примерно так же, как лист бумаги. Эйвен ложился, натягивал его до подбородка, сворачивался в клубок, подтягивая колени к груди, и лежал, чувствуя, как холод просачивается сквозь ткань, сквозь кожу, до самых костей, и там сливается с ледяным потоком сияющей тьмы, и вместе они превращают его тело в камень, в лёд, в нечто нечеловечески холодное. Он не мог заснуть. Лежал, глядя в темноту, слушая дыхание пятерых мальчишек, которые спали — спали! — укрытые такими же тонкими одеялами, и им было достаточно, и он ненавидел их за это, тихо, молча, понимая, что ненависть несправедлива, но не в силах от неё избавиться. Он засыпал, только когда тело сдавалось — не от тепла, а от истощения. Проваливался в сон, как падают в яму, — внезапно и безвольно. И даже Чёрная Госпожа, приходившая к нему в эти короткие, урванные у холода часы, не могла согреть его по-настоящему — её тепло было теплом сна, оно таяло вместе с пробуждением, как тает иней на ладони. Вода для умывания — холодная. Ледяная, если быть точным. Её носили из колодца, и она пахла камнем и железом, и от первого прикосновения к лицу перехватывало дыхание. Другие мальчишки охали, ёжились, фыркали, плескались — и привыкали. Через неделю большинство уже не замечало. Эйвен не привыкал. Каждое утро, каждый вечер — ледяная вода на коже, и тьма внутри отзывалась на холод, усиливала его, множила, и после умывания он дрожал ещё четверть часа, и пальцы были синими, и он прятал их в рукава форменной мантии, чтобы никто не видел. Форменная одежда — тонкая. Не для горца, привыкшего к плотной шерсти и тёплому меху. Мантия, рубашка, штаны — всё из одной и той же суровой серой ткани, добротной, но не рассчитанной на человека, которому и в тёплой комнате зябко. Эйвен вспоминал свои горские свитера, шерстяные шарфы, подбитые мехом плащи — всё лежало в хранилище, в девяти сундуках, и казалось таким же далёким, как горы. Некоторые учебные аудитории — старые, в северном крыле, с каменными стенами в три локтя толщиной — были холодны, как ледник. Зимой, говорили старшекурсники, в них замерзали чернила. Зимой. А пока была только осень. Другие ученики не испытывали таких проблем. Белым магам их сила давала тепло — не огонь, не заклинание, просто ровное, фоновое тепло жизни, усиленное белой энергией, естественной для человеческого тела. Они мёрзли, как мёрзнет любой человек, — и так же легко согревались. Для них холодная комната была неудобством. Для Эйвена она была испытанием. Он решил молчать. Не жаловаться, не просить, не объяснять. Тенвальды не жалуются. Глава дома не показывает слабость перед чужими. Он будет терпеть — молча, с прямой спиной, с ровным лицом, — и никто не узнает, чего ему это стоит. Хотя стоило это немало. *** Люди. В замке Тенвальдов Эйвен жил в кольце любви — тесном, тёплом, надёжном. Каждый взгляд, обращённый к нему, нёс в себе заботу. Каждое слово, сказанное ему, было произнесено с добром. Он привык к этому так же, как привыкают к воздуху, — не замечая, пока он есть, и задыхаясь, когда его отнимают. Здесь на него смотрели иначе. Настороженно. С любопытством, за которым стояла опаска. С тем особым вниманием, с каким смотрят на хищника в клетке, — вроде бы безопасно, но руку через прутья совать не хочется. Чёрный маг. Инициированный в восемь лет. Ходячая аномалия. Маленький, вежливый, тихий — но кто знает, что у него внутри? Кто знает, не рванёт ли? Он чувствовал эти взгляды. На завтраке, когда садился за стол. На занятиях, когда отвечал на вопрос наставника. В коридорах, когда проходил мимо. Мелкие уколы, постоянные, как комариные укусы, — по отдельности терпимые, но в сумме изматывающие. Это он решил попытаться изменить. Постепенно. Терпением, вежливостью, временем. Рано или поздно они увидят, что он — просто мальчишка. Странный, бледный, мёрзнущий, но мальчишка. Не чудовище. Не ходячая катастрофа. Просто Эйвен. Рано или поздно. *** Еда. После стряпни Хельги — ароматной, щедрой, сотворённой с любовью, от которой каждое блюдо было не просто пищей, а утешением, — академическая трапезная казалась наказанием. Каша на воде, пресная и серая. Хлеб — грубый, подовый, без той хрустящей корочки и мягкой сердцевины, к которым он привык. Мясо — жёсткое, пережаренное или недожаренное, неизменно безвкусное. Похлёбка, в которой овощи были разварены до состояния уныния. Эйвен ел. Потому что надо. Потому что тело требовало топлива, а голод и холод вместе были уже не испытанием, а пыткой. И ещё потому, что горячая еда — даже безвкусная — была единственным способом согреться, пусть ненадолго, пусть только изнутри, пусть тепло уходило раньше, чем он успевал почувствовать его по-настоящему. Он ел медленно, обхватив ладонями миску с горячей похлёбкой, грея руки о глиняные стенки, и иногда ловил себя на мысли, что засахаренные вишни Бригит и пирожки с ягодами, лежащие в одном из девяти сундуков в хранилище, снятся ему не реже, чем Чёрная Госпожа. *** Утро начиналось с пытки. Каждое утро. Без исключений. Колокол звонил до рассвета, когда за окнами была ещё чернота, а камни пола обжигали босые ступни таким холодом, что хотелось забраться обратно под одеяло и не выходить до весны. Они вскакивали — шестеро мальчишек в холодной комнате, — и первые минуты были наполнены шарканьем, зеванием, сонным бормотанием и звуком плещущейся ледяной воды. — Какой идиот, — говорил Альден каждое утро, стоя перед тазом с водой и глядя на неё с таким отвращением, словно ему предлагали окунуть лицо в помойное ведро, — придумал, что будущих магов нужно поднимать затемно и обливать колодезной водой? Что это даёт? Какой педагогический смысл в пневмонии? Голос его — даже в пять утра, даже сонный, даже дрожащий — не терял той надменной отчётливости, которая была его визитной карточкой. — Закалка, — отвечал Гарет, который, казалось, не испытывал ни малейших неудобств. Он плескал воду себе в лицо с жизнерадостностью, которая в такой час была почти оскорбительна, и его кожа розовела, а не синела. Белая энергия грела его изнутри — ровно, надёжно, как хорошая печь. — Закалка — это когда ты становишься крепче, — парировал Альден. — А это — когда ты становишься злее. Принципиально разные вещи. — Ты и без того достаточно злой, — замечал Рован, натягивая мантию. — Можешь пропустить умывание. Альден удостаивал его взглядом, от которого вода в тазу, казалось, должна была покрыться коркой льда. Эйвен молчал. Он стоял у своего таза, опускал руки в воду — и каждый раз его тело реагировало одинаково: судорога, перехватывающая дыхание, мгновенное обжигающее онемение пальцев, и потом — волна холода, поднимающаяся по рукам, по плечам, по позвоночнику, встречающаяся с ледяным потоком тьмы в жилах и сливающаяся с ним в единый арктический поток. После умывания его губы были синими. Он растирал лицо ладонями, стискивал зубы, чтобы не стучали, и одевался быстро, механически, не позволяя себе думать о том, что впереди ещё целый день. О горячих источниках замка Тенвальдов — бассейны с водой разной температуры, пар, пахнущий минералами, тепло, обволакивающее тело, как объятие, — он запретил себе вспоминать. Это не помогало. Это делало только хуже. *** Потом — тренировочный двор. Мастер оружия Ульрик Сторм был в точности таким, каким обещал быть на церемонии, — человеком, которого ненавидят. Не потому что он был жесток — он не был. Не потому что он был несправедлив — он был справедлив до болезненности. А потому что он был неумолим. Беспощадно, методично, равнодушно неумолим, как зима, как закон, как гравитация. Он гонял их по двору два часа без перерыва. Разминка — бег, отжимания, приседания, растяжка, — и всё это в утреннем холоде, когда трава ещё хрустела от инея, а выдох превращался в облачко пара. Потом — мечи. Деревянные, тяжёлые, неудобные, специально утяжелённые, чтобы укрепить руки. Стойки. Переходы. Удары — снова и снова, по чучелу, по воздуху, по щиту, который держал партнёр. Потом — метание кинжалов. Стрельба из лука. И снова мечи. Сторм ходил между ними, как волк между овцами, и его комментарии были краткими и убийственными. — Ольмир, ты не бревно, не стой как бревно. Двигайся. — Эрлинг, держи щит выше, или в бою тебе отрубят всё, что ниже щита. — Рован, прекрати фехтовать так, будто ты на ярмарке. Это меч, а не удочка. — Морвен, перестань думать. Ты думаешь слишком много и слишком медленно. В бою тебя убьют между первой и второй мыслью. Эйвен фехтовал. Старался. Всё, чему научил его Бранд, — стойки, переходы, базовые комбинации, — было с ним, впитанное телом за годы тренировок на замковом плацу. Он был ловок, быстр, с хорошей координацией и цепким глазом. Но тренировочный меч был тяжёл — тяжелее привычного, и рассчитан на мальчишку покрепче, чем он. А утренний холод, не отступивший после умывания, сковывал мышцы и замедлял реакции. И его сердце — его проклятое, надломленное сердце — начинало стучать неровно уже после двадцати минут интенсивной работы. Сторм заметил. Конечно, он заметил. Он был из тех людей, которые видят всё, включая то, что ты прячешь, — особенно то, что ты прячешь. Он ничего не сказал. Не в первый день. И не во второй. Он наблюдал — молча, с тем профессиональным вниманием, которое не имеет ничего общего с состраданием. Он видел, как Эйвен бледнеет к концу тренировки. Как его движения теряют точность. Как он время от времени замирает на мгновение — крошечную, почти незаметную паузу, — прижимая руку к груди, и тут же продолжает, надеясь, что никто не заметил. Сторм заметил всё. И на третий день поставил Эйвена в пару с Альденом. *** Это была, если подумать, идеальная пара. И идеальная катастрофа. Альден Валерон фехтовал так, как делал всё остальное, — безупречно. Его обучал, это чувствовалось, не деревенский мастер и не заботливый дядя, а профессионал, вероятно — не один, вероятно — с раннего детства. Каждое движение было выверенным, экономным, точным. Ни одного лишнего жеста, ни одного потерянного мгновения. Он двигался, как танцор, — нет, как хищник, — с той убийственной грацией, которая не оставляет места сомнениям: этот мальчик рождён с мечом в руке. Его золотые волосы, стянутые в хвост, сияли на солнце, синие глаза были сосредоточены, прищурены, и на лице — на этом красивом, невыносимом лице — было выражение полной, абсолютной уверенности в себе. Эйвен смотрел на него и думал: я не могу ему проиграть. Не этому. Не ему. Не этому сияющему, самодовольному, идеальному... Они скрестили мечи. Первые минуты были равными. Эйвен был быстрее — его движения были короче, экономнее, выточенные Брандом до рефлекса. Альден был мощнее — белая энергия, даже без намеренного использования, питала его тело, давала силу и выносливость, которых у Эйвена не было и быть не могло. Деревянные клинки стучали друг о друга — резко, часто, — и остальные мальчишки побросали свои тренировки и смотрели, потому что этот бой был настоящим, не учебным, в нём горело что-то, что не имело отношения к фехтованию. Сторм стоял в стороне, скрестив руки, и наблюдал. Молча. С выражением, которое ничего не выражало. Пять минут. Семь. Десять. На двенадцатой минуте сердце Эйвена сбилось. Он почувствовал это — знакомое, ненавистное ощущение, как если бы кто-то внутри него споткнулся на ровном месте. Ритм сбился, нарушился, и вместо ровного, надёжного «тук-тук, тук-тук» стало «тук... тук-тук-тук... тук...» — хаотично, испуганно, как птица, бьющаяся в клетке. Мир на мгновение покачнулся. Край зрения затуманился. Меч стал тяжёлым, как бревно. *Нет,* — подумал он. — *Не сейчас. Не здесь. Не перед ним.* Он стиснул зубы и продолжил. Отбил удар. Ещё один. Атаковал — коротко, зло, отчаянно. Альден парировал, контратаковал — и Эйвен увидел его лицо. Синие глаза. Сведённые брови. Нечто, мелькнувшее за привычной маской превосходства, — удивление? Уважение? Или просто азарт? Четырнадцатая минута. Мир стал белым. Не чёрным — белым, что было странно для мага тьмы. Ноги подломились, меч выпал из онемевших пальцев, и последнее, что Эйвен почувствовал, падая, — чьи-то руки, подхватившие его, не давшие удариться о землю. Сильные. Тёплые. Чужие. *** Он очнулся в лазарете. Потолок — белый, высокий, незнакомый. Запах трав — не таких, как у Марет, других, чужих. Мягкая постель. Тёплое одеяло — настоящее, толстое, и это было первое, что он осознал, и на мгновение ему захотелось закрыть глаза и никогда больше не вставать, просто лежать под этим одеялом, в этом тепле, вечно. Вокруг него стояли целители — три женщины в белых мантиях с серебряной вышивкой, и их лица были встревоженными, но профессионально-спокойными, как у людей, привыкших к чужим кризисам. — Тихо, — сказала одна из них, когда он попытался сесть. Ладонь на его плече — мягкая, тёплая, от неё исходил свет, ровный, целительный. — Лежи. Твоё сердце... — она замолчала, подбирая слова. — Нам нужно поговорить с тобой, Тенвальд. Они поговорили. Вежливо, осторожно, с той деликатностью, с которой целители сообщают неприятные вещи, — но суть была проста. Его сердце повреждено. Они видят это. Каналы обожжены. Нагрузки, которые выдерживает обычный двенадцатилетний мальчик, для него чрезмерны. Они могут облегчить симптомы, поддержать, подлатать — но исцелить повреждение, нанесённое чёрной энергией, белая магия не в силах. Ему нужно быть осторожным. Ему нужно знать свои пределы. Эйвен слушал. Кивал. Благодарил. Улыбался — мягко, вежливо, непроницаемо. Внутри — где-то там, где и сердце, и тьма, и всё, что делало его тем, кем он был, — было пусто и тихо, как в доме после похорон. Знать свои пределы. Он знал их с восьми лет. Когда целители вышли, он несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок. Потом натянул одеяло повыше, уткнулся лицом в подушку и позволил себе то, чего не позволял при людях. Три минуты. Не больше. Потом — встать. Умыться. Вернуться. Тенвальды не жалуются. *** На следующее утро Ульрик Сторм подозвал его до начала тренировки. Он стоял на краю двора, широко расставив ноги, скрестив руки на груди, и его лицо со шрамом через бровь было таким же непроницаемым, как всегда. Но в его глазах — серых, жёстких, внимательных — было что-то новое, чего Эйвен не ожидал. Не жалость, нет. Ульрик Сторм не знал этого слова. Нечто более полезное — интерес. — Тенвальд, — сказал он. — Поговорим. Он говорил коротко, как всегда. — Целители сообщили мне о твоём сердце. — Он поднял руку, предупреждая возражение, которого Эйвен не собирался произносить. — Не оправдывайся и не изображай героя. Ты потерял сознание на моей тренировке, и мне это не нравится. Не потому что я за тебя переживаю — мне за тебя не платят, — а потому что ученик без сознания портит мне расписание. Он замолчал, разглядывая Эйвена — сверху вниз, оценивающе, как разглядывают клинок, в котором есть трещина, но который всё ещё может резать. — У тебя хорошая техника. Кто учил? — Мой дядя, мастер Сторм. — Не маг? — Нет. — Толковый человек. Научил правильным основам. Но он учил тебя, как обычного мальчишку. Ты — не обычный мальчишка. Он отошёл к стойке с оружием, порылся в ней — быстро, точно, — и вернулся с клинком. Не деревянным — настоящим, учебным, но из стали. Лёгким. Узким. Длинным, как рука Эйвена от плеча до кончиков пальцев. Не меч — скорее, длинный кинжал или очень короткая шпага. Оружие, созданное не для силы, а для скорости. Он вложил его в руку Эйвена. Мальчик сжал рукоять — и почувствовал разницу мгновенно. Клинок был лёгким, послушным, продолжением руки, а не грузом на ней. — Тяжёлый меч — не для тебя, — сказал Сторм. — Ты не выдержишь долгий бой. Значит, у тебя не будет долгих боёв. — Он посмотрел на Эйвена прямо, и в его взгляде не было ни капли сочувствия, только холодный, практичный расчёт. — Экзамен — поединок на мечах. Ты его сдашь. Но сдашь по-своему. Не силой, не выносливостью, а скоростью. Точностью. Ты будешь побеждать быстро, Тенвальд. Потому что выбора у тебя нет. Эйвен молча кивнул. Клинок в его руке лежал правильно, как вещь, нашедшая своё место. — С сегодняшнего дня, — продолжал Сторм, — у тебя другая программа. Не легче. Другая. Забудь всё, что знал о поединке. Я научу тебя драться так, что твой противник будет на земле прежде, чем поймёт, что бой начался. Он отступил на шаг, вытащил свой собственный учебный клинок и встал в стойку — расслабленную, открытую, почти небрежную. — Атакуй, — сказал он. Эйвен атаковал. И через полсекунды лежал на спине, глядя в небо, а кончик клинка Сторма упирался ему в горло — легко, почти нежно. — Вот так, — сказал Сторм, и на его изрезанном шрамом лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Быстро. Точно. Один удар. Этому я тебя научу. Он убрал клинок и протянул руку. Эйвен взял её и поднялся. Ладонь мастера была жёсткой, мозолистой, горячей. — Ещё раз, — сказал Сторм. --- Вечером, в холодной комнате, на тонкой кровати, под тонким одеялом, Эйвен лежал и думал. Тело болело — другой болью, новой, болью мышц, которым показали движения, о существовании которых они не подозревали. Но это была хорошая боль. Честная. Она означала, что что-то менялось. Рядом, на соседних кроватях, сопели, ворочались, шептались. Финн давно спал, свернувшись калачиком, маленький и жалкий, как птенец, выпавший из гнезда. Гарет лежал на спине, ровно, как солдат, и дышал глубоко и спокойно — он, казалось, мог заснуть где угодно и при любых обстоятельствах, и Эйвен завидовал ему этому тихой, необидной завистью. Рован лежал с открытыми глазами и что-то беззвучно бормотал, шевеля губами, — заучивал? Вспоминал? Планировал очередную дерзость? Кейран лежал неподвижно, лицом к стене, но Эйвен знал, что он не спит, — чувствовал это той самой тьмой, что текла в обоих, пусть в Кейране она ещё спала. А Альден... Альден лежал на своей кровати у окна, и лунный свет падал на его лицо, превращая его в серебряную маску. Его глаза были закрыты, но ресницы подрагивали, и Эйвен подумал — вспомнил, — как эти сильные тёплые руки подхватили его, когда он падал. Как сжались, удержали, не дали удариться. Это был Альден. Он подхватил его. Он, высокомерный золотой принц с ледяным взглядом и презрительной усмешкой. Он испугался — Эйвен помнил это, помнил мелькнувшее на чужом лице выражение, — испугался больше всех. Странно. Эйвен закрыл глаза. Холод привычно обнял его, как нелюбимый, но неизбежный спутник. Он подтянул колени к груди, обхватил себя руками и стал ждать сна. Где-то там, за стеной усталости и холода, его ждала Чёрная Госпожа. Звёзды на плаще. Колыбельная без слов. Тепло, которое не отнимут. Он уснул.