Глава 8. Уроки и столкновения

Уроки магии были одновременно самым захватывающим и самым мучительным, что Эйвен пережил в академии. Захватывающим — потому что здесь, в этих древних аудиториях с высокими потолками и стенами, покрытыми рунами, магия переставала быть чем-то интуитивным, стихийным, познанным во сне или нащупанным вслепую, — и становилась наукой. Стройной, сложной, прекрасной системой, в которой каждое заклинание было формулой, каждый поток — уравнением, каждый выброс силы — следствием причин, которые можно понять, описать, предсказать. Мучительным — потому что им запрещали колдовать. Совсем. Ни искры, ни тени, ни малейшего прикосновения к силе, которая жила в каждом из них и которую они ощущали так же явно, как собственное сердцебиение. Это было всё равно что учить певца нотной грамоте, заклеив ему рот. Правильно, необходимо, педагогически обосновано — и невыносимо. Теорию магических потоков вёл тот самый молодой маг в золотой мантии — магистр Ленар, энтузиаст, чей восторг перед предметом был столь заразителен, что даже Рован, не отличавшийся тягой к теории, иногда забывал рисовать карикатуры на полях тетради и начинал слушать. Ленар чертил на грифельной доске схемы потоков — белых и чёрных, — и под его мелом абстрактные линии становились живыми: вот так энергия движется по каналам, вот здесь она ускоряется, вот здесь — замедляется, вот в этой точке маг формирует из потока заклинание, как гончар формирует из глины сосуд. Он создавал в воздухе модели — переплетения светящихся нитей, наглядные, объёмные, вращающиеся, — и было видно, как ему приходится сдерживаться, чтобы не унестись в такие дебри, из которых двенадцатилетних новичков пришлось бы вытаскивать верёвками. — Белая энергия, — говорил он, расхаживая между рядами и жестикулируя так, что рукава его мантии развевались, как крылья, — естественна для человеческого организма. Она течёт по тем же каналам, что и жизненная сила, и усиливает их. Чёрная энергия — нет. Она движется по тем же каналам, но против их природы. Представьте реку, которая вдруг потекла вспять. Русло — то же, вода — другая. Именно поэтому чёрные маги ощущают холод, именно поэтому их каналы подвергаются большему износу, и именно поэтому, — он останавливался и обводил аудиторию серьёзным взглядом, — контроль для чёрного мага важнее, чем для белого. Не потому что чёрная магия опаснее. А потому что цена ошибки выше. При этих словах глаза аудитории неизменно поворачивались к Эйвену. Он сидел за своей партой, прямой, спокойный, и делал вид, что не замечает. Получалось почти убедительно. Историю магии преподавала пожилая женщина по имени магистр Хёльм — сухая, строгая, с голосом, который был создан для того, чтобы зачитывать приговоры, но использовался для перечисления дат, имён и событий. Она знала всё — от Первого Пробуждения, когда богини впервые даровали людям силу, до последних магических конфликтов, — и излагала это с такой монотонной обстоятельностью, что половина аудитории засыпала к середине урока. Рован однажды заснул так крепко, что упал со скамьи, и магистр Хёльм, не прерывая фразы о битве при Каменном Перевале, подошла к нему, ткнула тростью в бок и продолжила лекцию, пока он карабкался обратно с видом оглушённого сурка. Травоведение вела ведьма — настоящая, не маг, а именно ведьма, с природной силой, как тётушки Марет и Бригит. Тихая женщина с землистыми руками и запахом чабреца в волосах, она знала каждое растение, каждый корень, каждый гриб в окрестных лесах — где растёт, когда собирать, что лечит, что калечит. Она не любила магов — это чувствовалось, — но преподавала честно и терпеливо, и её уроки были единственными, на которых Эйвен чувствовал себя как дома. Он знал травы. Марет и Бригит научили его хорошо. *** Но академия учила не только магии. Математика — строгая, безжалостная, не признающая полумер. Магистр Торсен, лысый человек с пронзительным взглядом и привычкой стучать мелом по доске так, что белая пыль летела во все стороны, не принимал ответа «примерно». Только точно. Только доказательство. Только формула. Математика, говорил он, — это язык мира. Магия без математики — фокусы. Хотите быть фокусниками — идите на ярмарку. Хотите быть магами — решайте уравнения. Мироописание — наука о мире, его устройстве, народах, землях, обычаях. Старый магистр с окладистой бородой раскатывал на стене огромные карты — нарисованные от руки, подробные, с горными хребтами и реками, с границами королевств и торговыми путями — и рассказывал о каждой земле так, словно побывал в каждой. Может, и побывал. Эйвен находил на картах свои горы — маленький треугольник в северном углу, с крошечной точкой, обозначавшей замок, — и что-то сжималось в груди. Химия — или, вернее, алхимия в её практическом, лишённом мистики варианте. Свойства веществ, их взаимодействия, основы зельеварения с научной, а не ведьмовской точки зрения. Реакции, пропорции, температуры. Магистр, ведущий этот предмет, был чёрным магом — одним из тех четверых, что стояли на церемонии. Молчаливый, сосредоточенный, он объяснял скупо, но точно, и его опыты — смешивание веществ, от которых менялся цвет, запах, состояние — завораживали даже тех, кому химия казалась скучной. Были ещё риторика — искусство говорить и убеждать, необходимое любому магу, которому предстоит служить при дворе или вести переговоры. Каллиграфия — потому что руны нужно чертить точно, и дрогнувшая рука может превратить заклинание защиты в заклинание разрушения. Латынь — древний язык, на котором были записаны старейшие магические тексты. *** Дни были длинными, плотными, набитыми знаниями, как сундуки Хельги — вещами. И в каждом классе, на каждом уроке, за каждой партой — неизменно, неутомимо, невыносимо — сиял Альден Валерон. Он тянул руку первым. Всегда. На каждом уроке, по каждому предмету, будь то теория потоков или математика, история или химия. Его ладонь взлетала в воздух раньше, чем наставник успевал договорить вопрос, и ответ — правильный, разумеется, всегда правильный — звучал чётко, уверенно, с той особенной интонацией, которая означала не просто «я знаю», а «я знаю, и удивлён, что остальные — нет». На теории потоков он поправил магистра Ленара. Поправил. Вежливо, точно, с цитатой из «Трактата о природе магических энергий» Вальдемара Хольца, и самое возмутительное — он был прав. Ленар моргнул, перечитал свои записи, признал ошибку и поблагодарил. Альден принял благодарность с лёгким кивком, как нечто само собой разумеющееся. На математике он решал задачи быстрее всех — быстрее даже Эйвена, который был хорош в числах, — и демонстративно откладывал перо, скрещивал руки и ждал, пока остальные закончат, с выражением терпеливого, но утомлённого превосходства. На мироописании он знал такие подробности о далёких королевствах, которых не было ни в одном учебнике, — потому что его брат, придворный маг, бывал при чужих дворах, и Альден, видимо, впитывал его рассказы, как губка. Кличка родилась сама — неизбежно, как дождь после духоты. «Выскочка», — шипел Рован после очередного урока, на котором Альден блеснул знаниями и снисходительностью. «Золотой принц», — фыркал он, передразнивая жест, которым Альден откидывал хвост волос за плечо. И то и другое склеилось вместе, как два кусочка смолы, и стало одним: «Выскочка Золотой Принц». Кличка пошла гулять по всему их потоку, и вскоре даже мальчишки из других комнат знали, кто имеется в виду. Альден знал. Конечно, знал. Он делал вид, что ему безразлично, — но Эйвен, наблюдательный, тихий, привыкший читать людей (когда тебя окружают любящие и когда ты один среди чужих — навык развивается стремительно), замечал, как чуть напрягалась его спина, когда шёпот доносился до его ушей. Как чуть выше поднимался подбородок. Как чуть холоднее становился взгляд. Альден реагировал на кличку так же, как Эйвен реагировал на холод. Терпел. Молча. Не подавая виду. *** Вечера были отданы домашним заданиям. В комнате шесть зажигали свечи — тусклые, сальные, чадящие, от которых глаза слезились, — и шестеро мальчишек рассаживались кто где мог: на кроватях, на полу, на единственном шатком стуле, который Рован захватывал первым с ловкостью опытного мародёра. Скрипели перья, шелестели страницы и комната наполнялась тем особым, сосредоточенным гулом, который свойствен любому месту, где люди пытаются затолкать в голову больше, чем она вмещает. Эйвен обнаружил — не без удивления, — что ему нравится объяснять. Может быть, потому что в замке он учился один и ему не хватало собеседников. Может быть, потому что, объясняя другому, он сам понимал глубже. А может, потому что в те минуты, когда Гарет хмурился над задачей, а Эйвен показывал ему решение — шаг за шагом, терпеливо, — настороженность в карих глазах Гарета таяла, и он смотрел на Эйвена не как на чёрного мага, а как на товарища. И это стоило большего, чем любая отметка. — Эйвен, — Гарет однажды оторвался от тетради и посмотрел на него с искренним недоумением, — откуда ты всё это знаешь? У тебя в горах что, была своя академия? — У меня были тётушки-ведьмы, — ответил Эйвен с лёгкой улыбкой. — И очень много книг. В горах зимы длинные. Рован пользовался его помощью бессовестно и без стеснения — подсаживался, заглядывал через плечо, спрашивал «а что тут?» и «а как это?» с такой обезоруживающей наглостью, что отказать ему было невозможно. Кейран не просил — никогда, — но Эйвен замечал, как он прислушивается к объяснениям, сидя на своей кровати лицом к стене, и как на следующий день его ответы на уроках становились чуть точнее. А Финн спрашивал. Финн из дома Эрлингов, маленький, светловолосый, вечно напуганный Финн, который на каждом уроке сидел, втянув голову в плечи, и молился всем богиням, чтобы наставник не вызвал его к доске, — Финн по вечерам набирался смелости и подходил к Эйвену. Робко, тихо, с виноватым видом человека, который просит о чём-то непозволительном. — Эйвен, — говорил он, и голос его был таким тонким и неуверенным, что хотелось одновременно обнять его и встряхнуть, — можно спросить?.. Я не понимаю вот это место в лекции Ленара... про разветвление потоков... если тебе не сложно... — Конечно, Финн, — отвечал Эйвен. — Садись, покажу. Смотри, вот здесь поток расходится на два русла, представь, что река разделяется на два рукава... И Финн садился, и слушал, и его огромные серые глаза постепенно теряли выражение загнанного зверька и наполнялись чем-то другим — пониманием, облегчением, благодарностью. А потом из своего угла у окна, где Альден Валерон делал вид, что занят собственными записями, доносился голос. — «Представь, что река разделяется на два рукава», — протянул Альден, и его тон был идеальной копией Эйвенова — только пропущенной через фильтр яда. — Какая прелестная метафора. Для пятилетнего. Может, ещё нарисуешь ему уточек в этой реке, Тенвальд? Для наглядности? Эйвен не ответил. Стиснул зубы — привычно, молча — и продолжил объяснять. — А ты, Эрлинг, — Альден повернулся к Финну, и его синие глаза блеснули тем холодным, режущим блеском, который не оставлял шрамов на теле, но оставлял на душе, — может, попросишь Тенвальда делать за тебя домашние задания? Раз уж ты не способен понять элементарного самостоятельно. Зачем тебя вообще приняли в академию, если для усвоения базовой теории тебе нужна нянька? Финн побледнел. Его губы задрожали. Он опустил голову, и Эйвен увидел, как покраснели его уши — жгучим, стыдным румянцем. — Он спрашивает, потому что хочет понять, — сказал Эйвен. Голос ровный. Пока ещё ровный. — Это нормально. Для этого и существует учёба. — О, учёба, — Альден откинулся на кровати и скрестил руки за головой, и его поза была воплощением расслабленного превосходства. — Учёба — это когда ты учишься сам. А не когда ты каждый вечер бегаешь к доброму чёрному магу, потому что у тебя не хватает мозгов разобраться в том, что остальные усвоили на лекции. — Хватит, — сказал Эйвен. — А что, правда глаза колет? Я лишь констатирую очевидное. Если Эрлинг не тянет программу... — Я сказал — хватит. — ...то может ему стоит вернуться домой и попросить маму объяснить ему, что такое магический поток? Хотя нет, подожди, — Альден приподнялся на локте и повернулся к Финну, и на его лице была улыбка — красивая, сияющая, убийственная. — У тебя мама тоже не маг, верно? Значит, она тоже не поймёт. Какая жалость. Финн издал звук — тихий, задушенный, — и уткнулся лицом в тетрадь. Эйвен встал. Он встал медленно — так медленно, что потом, вспоминая, он не мог объяснить, как это вышло, что движение, занявшее меньше секунды, показалось ему бесконечным. Он встал, и тьма внутри него — послушная, прирученная, тщательно контролируемая тьма — шевельнулась, как зверь, почуявший добычу. Не вырвалась — нет, он никогда бы не позволил ей вырваться, — но шевельнулась, и от этого воздух в комнате стал чуть тяжелее, чуть холоднее, и пламя свечей дрогнуло. — Что? — Альден смотрел на него снизу вверх, и в его синих глазах было любопытство — не страх, нет, не у него, — но настоящее, живое любопытство. — Что ты мне сделаешь, Тенвальд? Наколдуешь на меня проклятие? Или... Эйвен ударил его. Не магией — кулаком. Обычным, костлявым кулаком, который врезался в идеальную скулу Альдена Валерона с хрустом, удивившим их обоих. Мгновение тишины. Абсолютной, оглушительной тишины, в которой было слышно, как капля крови — золотистой, светящейся изнутри, крови белого мага — упала с разбитой губы на серое одеяло. А потом Альден ударил в ответ. *** Они катались по полу холодной комнаты — двое мальчишек, белый и чёрный, сцепившиеся, как дикие коты. Альден был сильнее — белая энергия давала ему крепость и выносливость, — но Эйвен был злее, и злость компенсировала разницу. Они молотили друг друга с тем яростным, неумелым остервенением, с каким дерутся только дети — без техники, без расчёта, на одном чистом, ослепительном бешенстве. Альден заехал ему локтем в бок. Эйвен вцепился в его золотые волосы — хвост развязался, и они рассыпались по плечам, и в другое время это было бы смешно, но сейчас было не до смеха. Они перевернулись, опрокинув тумбочку, — грохот, звон, чернильница разбилась, заливая пол чёрной лужей. Свечи полетели — одна погасла, вторая закатилась под кровать, и Гарет бросился её спасать, прежде чем она подожжёт одеяло. — Разнимайте их! — крикнул Кейран, и это была, возможно, самая длинная фраза, что он произнёс с начала учёбы. Гарет схватил Эйвена, Рован — Альдена. Точнее, попытался: Альден вырывался с такой силой, что Рован повис на нём, как флаг на мачте, и его ноги отрывались от пола. — Пусти! — рычал Альден, и на его лице — на его прекрасном, надменном лице — была настоящая ярость, живая, горячая, человеческая. Губа разбита, на скуле наливался синяк, золотые волосы в беспорядке. Он был великолепен в своём гневе и совершенно нелеп. — Хватит! — Гарет держал Эйвена крепко, прижав его руки к бокам, и его голос был таким, каким останавливают лошадей — низким, ровным, непреклонным. — Хватит, оба! Их разняли. С трудом, с руганью, с опрокинутой мебелью. Финн стоял в углу, белый как полотно, зажав рот ладонями. Кейран тяжело дышал, удерживая Альдена за плечи. — Вы оба идиоты, — сказал Рован, потирая ушибленное колено. — Причём ты, Валерон, — больший. Альден смотрел на Эйвена. Эйвен смотрел на Альдена. Оба тяжело дышали. У Эйвена болела скула, саднили костяшки, и сердце стучало так, что казалось — ещё немного, и оно пробьёт рёбра. Но не сбивалось. Не сейчас. Злость, видимо, была ему полезнее фехтования. Они молчали. И в молчании этом было — странно — что-то похожее на уважение. *** Наказание было объявлено утром, после того как маг-наставник заметил синяки — скрыть их не удалось, особенно Альдену, чья разбитая губа сияла на безупречном лице, как боевая награда. Неделя уборки библиотеки. Каждый вечер, после занятий, вместо свободного времени. Мытьё полов, протирание стеллажей, расстановка книг. Вдвоём. — Это несправедливо, — заявил Альден, когда наставник вышел. Он стоял посреди библиотеки — огромного, гулкого зала с потолком, уходящим в полумрак, и стеллажами, которые, казалось, тянулись до горизонта, — и его голос звенел от возмущения. — Он ударил первым. Я — жертва. Почему я должен... — Потому что ты заслужил, — сказал Эйвен, беря ведро и тряпку. — Я заслужил?! — Альден развернулся к нему, и его синие глаза горели. — Это я заслужил — мыть полы, как какой-то прислужник? Из-за того, что безумный чёрный маг с повреждённым сердцем и отсутствием самоконтроля решил, что можно бить людей по лицу? — Ты унижал Финна, — ответил Эйвен, отжимая тряпку. Вода была, разумеется, ледяной. Руки мгновенно покраснели. — Ты намеренно высмеивал его за то, что он чего-то не понял. Ты задел его семью. Так что да, ты заслужил. И я ни о чём не жалею. — Ни о чём? — Ни о чём. Кроме одного: что нас слишком быстро разняли. Альден уставился на него с таким выражением, словно перед ним было экзотическое животное — опасное, непредсказуемое и совершенно непостижимое. — Ты... — он поискал слово. — Ты чудовище. Ты понимаешь, что ты чудовище? Тебе запрещено использовать магию, тебе нельзя драться из-за твоего дурацкого сердца, и вместо того чтобы сидеть тихо и радоваться, что тебя вообще приняли, ты бросаешься на людей с кулаками из-за какого-то... — Договаривай, — Эйвен выпрямился и посмотрел на него. Прямо. Спокойно. — Из-за какого-то...? Альден осёкся. Он не договорил. И оба знали почему — потому что следующее слово было бы таким, которое нельзя взять обратно. Тишина. Библиотека вокруг них дышала — пылью, старой кожей переплётов, чернилами и временем. Свечи в настенных канделябрах горели ровно, и их свет бросал длинные тени между стеллажами. — Я не позволю никому унижать тех, кто слабее, — сказал Эйвен тихо. — Никому. Ни белому магу, ни чёрному, ни королю. Можешь считать меня безумным чёрным магом, можешь считать чудовищем. Мне всё равно. Но при мне — не смей. Альден молчал. Долго. Его лицо было непроницаемым, но что-то в глубине синих глаз двигалось, перестраивалось, как потоки на схемах Ленара. Потом он взял метлу. Взял — и поднял, как боевой посох. Перехватил двумя руками, встал в стойку — идеальную, фехтовальную, — и его разбитая губа растянулась в усмешке. Не презрительной. Не холодной. Другой. Живой. — Чёрный маг — защитник справедливости, — произнёс он, и в его голосе звучало что-то, чего Эйвен ещё не слышал от него — нечто, отдалённо похожее на веселье. На настоящее, мальчишеское, человеческое веселье. — Как трогательно. Как героически. Как невыносимо благородно. Ну что ж... — он крутанул метлу, — тогда продолжим. Эйвен посмотрел на него. На его стойку. На метлу. На разбитую губу и синяк на скуле. На синие глаза, в которых впервые за всё время горел не лёд, а огонь. Он взял свою метлу. — Продолжим, — сказал он. *** Поединок на мётлах в библиотеке Королевской академии магов не был, строго говоря, предусмотрен учебной программой. Мётлы стучали о стеллажи, поднимая облака пыли, от которых оба чихали и не могли остановиться. Альден фехтовал метлой с той же убийственной грацией, с какой фехтовал мечом, и это было одновременно впечатляюще и абсурдно. Эйвен парировал, уклонялся, контратаковал — лёгкими, короткими выпадами, которым учил его Сторм, только вместо клинка — палка с пучком соломы на конце. Книги посыпались с полок. Подсвечник качнулся, едва не упав. Пылевые кролики, до сих пор мирно дремавшие под стеллажами, разлетались в разные стороны, как настоящие. Они хохотали. Оба. Альден — запрокинув голову, с тем свободным, незащищённым смехом, который Эйвен никогда бы не заподозрил в нём. Эйвен — тихо, задыхаясь, но не в силах остановиться, потому что ситуация была настолько нелепой, настолько далёкой от всего, что предписывал этикет главе рода и наследнику дома Валерон, что оставалось только смеяться. А потом Эйвен перестал смеяться. Сердце. Оно сбилось — мягко, почти незаметно, — и мир качнулся, как палуба корабля. Метла выпала из рук. Он прислонился к стеллажу, пытаясь отдышаться, и воздух вдруг стал густым, как вода, и лёгкие отказывались его принимать. Альден оказался рядом в мгновение. Метла отброшена, руки — на плечах Эйвена, крепкие, уверенные. — Сядь, — сказал он, и голос его был таким, каким Эйвен его ещё не слышал. Не холодным. Не надменным. Так говорят с человеком, за которого боятся. — Сядь, не спорь. Он помог Эйвену опуститься на пол — осторожно, придерживая за спину. Потом метнулся куда-то — Эйвен слышал шаги, звук льющейся воды, — и вернулся с кружкой. — Пей. Медленно. Не вставай. Эйвен пил. Вода была холодной — конечно, холодной, — но он был благодарен и за это. Сердце постепенно находило ритм, нащупывало его, как слепой нащупывает тропу. Дыхание выравнивалось. Альден сидел рядом на полу — на грязном, пыльном полу библиотеки, в испачканной форменной мантии, с метлой, лежащей поперёк его колен, — и смотрел на Эйвена с выражением, которое не имело ничего общего с его обычной маской. — Ты же не можешь драться, — сказал он. Тихо. Почти сердито. — Ты это знаешь. Все это знают. Ты потерял сознание на тренировке у Сторма. Твоё сердце... — он оборвал себя. — Зачем ты лезешь? Каждый раз — зачем? Эйвен перевёл дыхание. Посмотрел на Альдена — сбоку, снизу вверх, и увидел его таким, каким не видел раньше. Без маски. Без брони. Мальчишка. Обычный мальчишка с разбитой губой, грязными руками и страхом в синих глазах — не за себя, за другого. — Потому что ты меня бесишь, — сказал Эйвен, и его голос был хриплым, но в нём звучала улыбка. — И я не могу сдержаться. Альден уставился на него. Моргнул. И вдруг фыркнул — коротко, зло. — Ты невозможный, — сказал он. — Ты совершенно невозможный. Ты понимаешь, что если ты продолжишь так, твоё сердце однажды просто... — Понимаю. — И тебе всё равно? — Нет. Мне не всё равно. Но есть вещи важнее. Альден замолчал. Он сидел, привалившись спиной к стеллажу, и его золотые волосы — растрёпанные, пыльные, с застрявшим в них клочком паутины — падали на лицо, и он не убирал их. Впервые с начала их знакомства он не был ни надменным, ни презрительным, ни безупречным. Он был просто мальчишкой, сидящим на полу рядом с другим мальчишкой, и молчание между ними было не враждебным, а задумчивым. — Ты как? — спросил он наконец. — Привести целителя? — Нет. Всё уже в порядке. — Точно? — Точно. Альден кивнул. Встал, отряхнул мантию — жест машинальный, бесполезный, потому что мантия была безнадёжно грязной, — и посмотрел на Эйвена сверху вниз. — Тогда иди отдыхай, — сказал он. — Я здесь закончу. Эйвен поднял на него взгляд. — Ну уж нет, — сказал он и протянул руку, чтобы тот помог ему встать. — Не позволю выскочке делать за меня мою работу. Мгновение Альден стоял неподвижно. Потом — медленно, словно решаясь на что-то — взял его руку. Крепко. Тепло. Потянул вверх, помогая подняться, и не отпустил, пока не убедился, что Эйвен стоит твёрдо. — Ты невозможный, — повторил он. Но на этот раз это прозвучало иначе. Они убирали библиотеку вместе. Молча — но это молчание было другим. Не холодным, не враждебным. Рабочим. Эйвен мыл пол, Альден расставлял книги — бережно, аккуратно, с тем скрупулёзным вниманием к порядку, которое выдавало в нём человека, привыкшего к тому, что каждая вещь имеет своё место. Иногда они сталкивались — в узком проходе между стеллажами, у ведра с водой, у тележки с книгами. И каждый раз — мимолётный взгляд, короткий кивок, тень усмешки. Мелочи. Ничего значительного. Но из таких мелочей, как из кирпичиков, складывается нечто большее. Когда они закончили и стояли в дверях, оглядывая чистую — более или менее — библиотеку, Альден вдруг сказал: — Финн. — Что — Финн? — Я... — Альден смотрел прямо перед собой, и его челюсти были сжаты так, словно каждое следующее слово приходилось выдирать из себя клещами. — Я был неправ. Насчёт Эрлинга. Это было... — Пауза. Долгая, мучительная. — Не нужно было так. Он не извинился. Слово «прости» не прозвучало, и Эйвен не был уверен, что оно есть в словаре Альдена Валерона. Но он признал. И для первого раза — этого было достаточно. — Скажи это ему, — ответил Эйвен. — Не мне. Альден наконец повернулся к нему. Синие глаза — яркие, пронзительные — встретились с чёрными. — Может быть, — сказал он. — Когда-нибудь. Они вышли из библиотеки бок о бок. Не друзьями — нет, до этого было ещё далеко. Но чем-то. Чем-то, у чего пока не было названия, но что было прочнее вражды и честнее равнодушия. За окнами академии догорал закат, и первые звёзды проступали на темнеющем небе — холодные, далёкие, яркие. Как на плаще Чёрной Госпожи. Как на капюшоне Вариана. Как в чаше на церемонии посвящения. Звёзды. Всегда — звёзды.