Глава 12. Перед бурей

Год пролетел — не быстро и не медленно, а так, как пролетают годы, наполненные до краёв: незаметно по дням, ощутимо по итогу. Оглянувшись назад, Эйвен не мог бы назвать момент, когда холодная комната с шестью кроватями перестала быть чужой и стала — не домом, нет, дом был в горах, — но чем-то привычным, обжитым, своим. Когда шестеро мальчишек перестали быть случайными соседями и стали... тем, чем стали. Но оглядываться было некогда. Экзамены стояли на пороге. Вечер перед неделей экзаменов комната шесть напоминала осаждённую крепость. Гарет сидел на полу — на полу, потому что на кровати уже не помещались его тетради, конспекты, выписки из учебников и три справочника по теории потоков, которые он разложил веером, как карточный игрок, пытающийся собрать выигрышную комбинацию. Его обычно спокойное лицо было сосредоточенным до боли, между бровей залегла складка, и губы беззвучно шевелились, повторяя формулы. Гарет учился так, как делал всё, — основательно, методично, тяжело. Он не был блестящим учеником, но был упорным, и за год эта упорность принесла плоды: из середины потока он поднялся к первой четверти. Но экзамены — экзамены были другим зверем, и Гарет знал это. — Циркуляция потоков третьего порядка, — бормотал он, водя пальцем по странице. — При увеличении давления в точке бифуркации поток разделяется на... на... — Палец остановился. — На сколько он разделяется? — На два русла с коэффициентом распределения, зависящим от ёмкости принимающих каналов, — автоматически ответил Эйвен, не отрываясь от своих записей. — Точно. Спасибо. А при обратном... — При обратном потоке коэффициент инвертируется, но не зеркально, а с поправкой на сопротивление канала. — Как ты это всё помнишь? — У меня хорошая память, — сказал Эйвен. И, помолчав, добавил: — И тётушка Марет, которая заставляла меня повторять каждое зелье семь раз, пока я не начинал бормотать рецепты во сне. Рован лежал на кровати лицом вниз, и из подушки доносилось приглушённое мычание, которое при некотором воображении можно было принять за латинские спряжения. Его рыжие волосы торчали во все стороны, а на спине лежала раскрытая книга по истории магии — видимо, в надежде, что знания просочатся через позвоночник. — Рован, — сказал Гарет, — ты не выучишь историю таким образом. — Не мешай, — отозвался Рован, не поднимая головы. — Я применяю метод осмотического впитывания знаний. Очень перспективная методика. Я сам её изобрёл. — Ты провалишь экзамен. — Гарет. Друг мой. Свет очей моих. Если я провалю экзамен по истории, это будет не потому, что книга лежала на мне, а потому, что магистр Хёльм преподаёт так, что даже мертвые засыпают. А мертвые и так спят, так что это, по сути, физически невозможный уровень скуки. — Рован! — Ладно, ладно. — Он перевернулся, сел и уставился в книгу с выражением человека, которого заставляют есть варёную репу. — Битва при Каменном Перевале. Год... год... какой-то год. Кто-то с кем-то сражался. Кто-то победил. Последствия были значительными. Можно мне поставить за это хотя бы тройку? Финн сидел в углу, свернувшись в клубок, как ёжик перед опасностью, и его огромные серые глаза метались по строчкам конспекта с такой скоростью, что казалось — они сейчас вылетят из орбит. За год он окреп — не физически, нет, он по-прежнему был самым маленьким и тонким из всех, — но внутренне. Он больше не вздрагивал от каждого окрика, не вжимал голову в плечи при виде наставника, не пытался стать невидимым. Он всё ещё был тихим, всё ещё робким, но за этой робостью появилось нечто — стержень, тонкий, как ивовый прут, но гибкий и неломкий. Его оценки были средними, но стабильными, и он больше не боялся задавать вопросы. Почти не боялся. Но экзамены пугали его до дрожи. — Эйвен, — прошептал он, — а что, если я забуду всё? Прямо на экзамене? Я читаю, и мне кажется, что я знаю, а потом закрываю книгу — и пустота. Как будто кто-то стёр всё. — Это нормально, — ответил Эйвен мягко. — Это волнение. Когда сядешь за экзамен, начни с того, что знаешь лучше всего. Первый правильный ответ успокоит тебя, и остальное вспомнится. — А если не вспомнится? — Вспомнится, Финн. Я уверен. Кейран готовился молча — как делал всё. Он сидел на кровати, скрестив ноги, с книгой на коленях, и его тёмные глаза двигались по строчкам с методичностью хорошо отлаженного механизма. За год Кейран раскрылся — нет, неправильное слово, он не раскрылся, он чуть приоткрыл дверь, за которой прятался, — ровно настолько, чтобы остальные могли заглянуть внутрь. Он по-прежнему говорил мало, но его молчание перестало быть стеной — оно стало привычкой, особенностью, частью того, кем он был. Он помогал — по-своему, без слов: записка с формулами на подушке Рована, закладка в нужной странице учебника Финна, тихое «страница сто двенадцать, третий абзац», брошенное Гарету в нужный момент. Его оценки были хорошими — не блестящими, но ровными, без провалов, и наставники отмечали его точность и вдумчивость. Он не волновался. Или не показывал этого, что для Кейрана было одно и то же. А в центре этого хаоса, как два полюса одного магнита, сидели Эйвен и Альден. Они не готовились. Вернее — не готовились так, как остальные, судорожно и панически. Их подготовка происходила иначе: спокойно, точечно, с хирургической точностью людей, которые точно знают, что знают, и точно знают, чего не знают, и работают только со вторым. Эйвен перечитывал собственные записи — те самые тетради, которые он вёл с первого дня, аккуратные, подробные, с пометками на полях и перекрёстными ссылками. Его рука лежала на развороте, пальцы рассеянно постукивали по бумаге — привычка, которая появилась в академии и которую он не замечал за собой. Альден сидел на своей кровати у окна, закинув ногу на ногу, с таким видом, будто экзамены — досадная формальность, которую мир почему-то считает необходимой. Перед ним лежал единственный листок — список тем с галочками напротив каждой. Все галочки стояли. — Тенвальд, — сказал Альден, и в его голосе была та особенная, игривая провокационность, которая появлялась, когда ему было скучно, а скучно ему было всегда, когда он не решал задачу, достойную его ума. — Спорим? — На что? — На то, кто будет лучшим учеником по итогам экзаменов. Эйвен поднял голову. Посмотрел на Альдена. Тёмные глаза встретились с синими, и между ними пробежала та мгновенная искра, которая за год стала привычной, — не вражды, не соперничества даже, а чего-то более сложного. Понимания, что они равны, и наслаждения этим равенством. — Спорим, — сказал Эйвен. — Что ставишь? — Проигравший неделю носит победителю учебники. — Мелко. Проигравший публично признаёт, что второй — лучший. — Публично? — Альден приподнял бровь. — Перед всем потоком? — Перед всей комнатой. Я не настолько жесток. — Ты — самый жестокий человек из всех, кого я знаю, Тенвальд. Принимаю. Они обменялись рукопожатием — крепким, коротким, — и вернулись к своим записям, и оба знали, что на самом деле ни один из них не волнуется об экзаменах. Теория потоков, математика, история, химия, травоведение, латынь, каллиграфия — всё это они сдадут. Сдадут с блеском, оба, и разница между ними будет измеряться десятыми долями балла, и это будет предметом споров до конца семестра. Но был один экзамен, который не давал покоя обоим. Поединок на мечах. Эйвен думал об этом постоянно — не с паникой, а с тем холодным, ясным беспокойством, которое бывает, когда точно знаешь, в чём проблема, и точно знаешь, что решения нет. За год он проделал под руководством Сторма огромную работу. Лёгкий клинок стал продолжением его руки — нет, продолжением его мысли. Он выучил приёмы, которых не знал ни один другой первогодок: быстрые, экономные, рассчитанные на одно или два движения. Сторм называл это «стилем змеи»: не бей дважды, если можешь убить одним укусом. Но экзамен был поединком. Настоящим поединком, с настоящим противником, на арене, перед наставниками и всей академией. И противник определялся жребием. Если ему попадётся кто-то ловкий и быстрый — Рован, например, или одна из девочек из соседнего крыла, тонкая, как тростинка, но проворная, как кошка, — он справится. Быстрый бой, точный удар, победа до того, как сердце начнёт сбиваться. Но если попадётся кто-то тяжёлый, крепкий, из тех, кто берёт не мастерством, а массой и выносливостью, — кто-то, кто выдержит первый удар и навяжет затяжной бой... Эйвен не думал об этом. Старался не думать. Получалось плохо. — Меня волнует только поединок, — сказал он Альдену тем вечером, когда остальные наконец угомонились и в комнате стало тихо. — Я знаю, — ответил Альден. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Его голос был спокойным, но Эйвен, за год научившийся читать его не хуже книги, слышал под этим спокойствием натянутую струну. — Меня тоже. — Тебя? — Эйвен удивился. — Ты фехтуешь лучше всех на потоке. — Не за себя, идиот, — Альден повернул голову и посмотрел на него. — За тебя. Противники по жеребьёвке, и если тебе попадётся какой-нибудь... — он поискал слово. — Дуболом? — подсказал Рован сонно с соседней кровати. Они думали, что он спит. — Именно. Если тебе попадётся какой-нибудь бугай из западного крыла, который размахивает мечом, как оглоблей, и которого нужно бить десять раз, прежде чем он заметит, что с ним дерутся, — и ты опять... Он не договорил. Но «опять» висело в воздухе, и оба знали, что оно означает. Опять побледнеет. Опять схватится за грудь. Опять рухнет. Опять лазарет, целители, испуганные лица. — Это не главный экзамен, — сказал Альден, и в его голосе звучало нечто, подозрительно похожее на мольбу, хотя Альден Валерон скорее откусил бы себе язык, чем признал, что умеет молить. — Это фехтование. Один предмет из десяти. Даже если ты его провалишь, это не повлияет на... — Я не провалю. — Если ты не сможешь победить быстро — сдавайся. Просто сдавайся. Подними руку и... Эйвен повернулся к нему. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Тёмные глаза, бледное лицо, лёгкая, почти незаметная тень улыбки — не насмешливой, не дерзкой, а спокойной. Улыбка человека, который всё решил, и решил давно, и переубеждать его бесполезно, как бесполезно переубеждать горы стоять на месте. Альден смотрел на него. Секунду. Две. Три. Потом схватился за голову обеими руками. — Сумасшедший, — простонал он в ладони. — Сумасшедший чёрный маг. Безумный, невозможный, упрямый... Ты понимаешь, что ты можешь... что твоё сердце... — Понимаю. — И тебе всё равно?! — Нет. Мне не всё равно. Но я — Тенвальд. И Тенвальды не сдаются. — Тенвальды — самоубийцы! Весь ваш род — клинические самоубийцы с манией величия и полным отсутствием инстинкта самосохранения! — Это говорит Валерон, который наложил запрещённое заклинание посреди академии, потому что его друг замёрз. — Это совсем другое! — Это то же самое. Альден уронил руки и уставился на Эйвена с выражением человека, осознавшего, что спорить бесполезно, — но не готового с этим смириться. Не сейчас. Возможно, не когда-нибудь. — Если ты потеряешь сознание на арене, — сказал он тихо, и его голос был таким серьёзным, каким Эйвен слышал его лишь однажды — ночью, на ступенях, — я выбегу и вытащу тебя оттуда. Мне плевать на правила. Мне плевать на экзамен. Мне плевать на всё. Ты понимаешь? — Понимаю, — сказал Эйвен. И добавил, тише: — Спасибо. Молчание. Долгое, тяжёлое, наполненное всем тем, что мальчишки двенадцати лет не умеют сказать вслух, но умеют чувствовать — остро, болезненно, до звона в ушах. — Ну вот, — подал голос Рован из-под одеяла, — теперь я точно не усну. Спасибо, что напомнили про арену. Я, между прочим, тоже фехтую, и мне может попасться Сторм-младший из восточного крыла, который весит как лошадь и фехтует как мясник. — Тебе не попадётся Сторм-младший, — сказал Кейран из темноты. — Он на год старше. — Откуда ты знаешь? — Я прочитал списки. — Ты прочитал... конечно ты прочитал. — Рован перевернулся, сел на кровати и обвёл комнату взглядом загнанного зверя. — Так, всё. Кто-нибудь, проверьте меня по истории. Пожалуйста. Я даже скажу «пожалуйста» дважды. Пожалуйста. — Битва при Каменном Перевале, — сказал Эйвен. — Год? — Год... — Рован зажмурился. — Год... какой-то важный год... в котором произошла битва... — Триста двенадцатый от Пробуждения, — тихо подсказал Финн со своей кровати. Все повернулись к нему. — Что? — Финн покраснел. — Я... я как раз это учил... — Финн, — сказал Рован торжественно, — я никогда не говорил тебе этого, но ты — лучший из нас. — Это неправда, — одновременно сказали Эйвен и Альден, переглянулись и одинаково фыркнули. И комната шесть — холодная, тесная, с тонкими одеялами и сальными свечами, с шестью кроватями и шестью мальчишками, которые год назад были чужаками, — наполнилась смехом. Негромким, усталым, нервным смехом людей, стоящих перед чем-то большим, — но смехом.