Глава 11. Свитки и звёзды

Библиотека по вечерам принадлежала им двоим. Остальные ученики приходили и уходили — готовили задания, рылись в каталогах, шептались по углам, — но к тому часу, когда свободное время подходило к концу и коридоры пустели, в огромном зале оставались только Эйвен и Альден, два одиноких огонька в море книжных стеллажей. Магистр-библиотекарь — дряхлый, ворчливый старик, который, казалось, был частью библиотеки в той же мере, что и стеллажи, — отвёл им дальний стол у окна, выдал перья, чернила, чистые листы пергамента и первую партию свитков, и удалился, бросив на прощание: — Без ошибок. Без помарок. Одна ошибка — переписываете лист заново. Я проверю каждый. И проверял. Каждый. С лупой и той особенной въедливостью, которая бывает у людей, нашедших в чужом несчастье свою маленькую радость. Свитки оказались старыми — действительно старыми, некоторым было по нескольку сотен лет. Пожелтевший пергамент, выцветшие чернила, буквы, написанные почерками давно умерших людей, — иногда ровными и чёткими, иногда торопливыми, иногда такими корявыми, что расшифровка одного слова занимала минуту. Это были магические тексты — записи заклинаний, наблюдения за потоками, алхимические рецепты, исторические хроники. Некоторые — на общем языке, некоторые — на латыни, некоторые — на таком архаичном наречии, что приходилось догадываться о значении слов по контексту. Переписывать их было кропотливой, утомительной, бесконечной работой. Перо нужно было вести ровно — ни нажима, ни дрожи, каждая буква на своём месте, каждая руна воспроизведена точно, потому что в магическом тексте неточная руна — это не опечатка, а потенциальная катастрофа. Чернила сохли медленно, и нужно было ждать, прежде чем переворачивать лист, а ожидание при свечах, когда глаза уже слипаются, а пальцы немеют, было особым видом мучения. Первые вечера они работали молча. Не враждебно — просто устало. После целого дня занятий, тренировок и домашних заданий, когда тело хотело только одного — лечь, — садиться за стол и выводить букву за буквой было подвигом, не требующим разговоров. Они сидели друг напротив друга, и тишина библиотеки окутывала их, как третье одеяло — тёплое, мягкое, сотканное из шелеста старых страниц и потрескивания свечей. Эйвен писал аккуратно — ровным, мелким почерком, который выработался за годы записей после уроков Чёрной Госпожи. Тётушка Марет приучила его к точности: «Руна, написанная неправильно, — это не руна, а каракуля, и боги не читают каракули». Он работал медленно, но почти без ошибок, и каждый лист, выходивший из-под его пера, был маленьким произведением каллиграфического искусства. Альден писал быстрее — размашистым, уверенным почерком, красивым, но менее педантичным. Он привык к скорости — схватывать на лету, записывать суть, не задерживаясь на форме. Переписывание свитков требовало обратного: забыть о сути, сосредоточиться на форме, воспроизвести каждый завиток, каждую точку, каждый хвостик буквы. Это давалось ему тяжелее, чем Эйвену, и он злился — тихо, сквозь зубы, и его перо скрипело по пергаменту с такой яростью, словно вело личную войну. На третий вечер он оторвался от свитка и уставился на Эйвена. — Как ты это делаешь? — спросил он. — Что именно? — Это, — Альден ткнул пером в его лист. — Пишешь, как монах в скриптории. Каждая буква идеальна. У тебя рука не устаёт? — Устаёт. — Эйвен разогнул пальцы, потёр ладонь. — Но я привык. В замке я записывал заклинания каждое утро. Если записать руну неточно... — ...можно вместо щита получить катапульту. Знаю. — Альден вздохнул, рассматривая свой лист, на котором последняя строчка заметно поплыла вправо. — У Кристиана почерк ещё хуже моего. Он всегда говорил, что почерк мага — последнее, на что нужно обращать внимание. — Придворный маг с плохим почерком, — заметил Эйвен с тенью улыбки. — Представляю, что думает о нём королевский архивариус. — Архивариус его ненавидит, — сказал Альден с неожиданной искренностью. — Кристиан однажды подписал дипломатический документ так, что посол Северного Предела решил, что его имя — «Кривсиан Валенон», и обращался к нему так весь приём. Эйвен фыркнул. Потом засмеялся — тихо, сдавленно, прикрыв рот ладонью, потому что они были в библиотеке. Альден посмотрел на него — и его губы дрогнули, и он отвернулся, уткнувшись в свиток, но плечи его подозрительно тряслись. С того вечера они начали разговаривать. Разговоры рождались сами — из свитков, из усталости, из той особенной откровенности, которую дарят поздние часы и тусклый свет свечей. Днём они были Тенвальд и Валерон — глава рода и наследник дома, чёрный маг и белый, лучшие ученики, которых ставили в пример и давали совместные задания. Днём у них были роли, маски, репутации. А ночью, в библиотеке, за свитками, они были просто двумя уставшими мальчишками, у которых болели пальцы и слипались глаза. Альден рассказывал о брате. Не сразу. Не всё. Кусками, обрывками, как человек, который привык держать всё при себе, но обнаружил, что крышка больше не держится. — Кристиан... он не злой. — Альден макал перо в чернила и не смотрел на Эйвена, и его голос был нарочито лёгким, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Он просто... его никогда не было рядом. Он получил известие о гибели наших родителей на последнем курсе академии. Вернулся, принял дом, принял меня. Мне было шесть. Он... ну, растил как мог. Нанимал учителей. Следил, чтобы я ел и учился. Проверял оценки. Иногда разговаривал со мной за ужином, если не был слишком занят. Он всегда был занят. Перо скрипнуло по пергаменту. Альден поморщился — клякса, — промокнул, продолжил. — Он блестящий маг. Лучший. Я видел, как он колдует, и это... — он замолчал, подбирая слово, и не нашёл, и махнул рукой. — Неважно. Он блестящий маг и очень плохой... — Ещё одна пауза, длиннее. — Он просто не умеет. Быть рядом. Разговаривать не о магии. Он пытался, наверное. Но он был совсем молодой, когда ему пришлось стать мне и братом, и родителем, и наставником. И у него не получилось. Ну вот и... что выросло, то выросло. Он произнёс последнюю фразу с такой привычной горечью, что было ясно: он говорил её себе не раз. Мантра. Заклинание. Щит, за которым можно спрятать то, что на самом деле болит. Эйвен слушал. Не перебивал. Не утешал. Просто слушал, и его перо двигалось по пергаменту — ровно, спокойно, — и этот тихий звук был как метроном, как стук сердца, как ритм, к которому можно привязать слова, которые иначе не произнесёшь. — У меня тоже нет матери, — сказал Эйвен, когда Альден замолчал. Тихо, без нажима. — То есть она есть. Она жива. Но она... она не может видеть меня. Она видит тьму и кричит. Скрип пера напротив прекратился. Альден поднял голову. — Каждый раз, когда я заходил к ней, — продолжал Эйвен, и его голос был ровным, только чуть тише обычного, — она кричала. Даже во сне отшатывалась, если я касался её руки. Мой дядя говорит, что это не её вина. Я знаю. Но знать и чувствовать — разные вещи. Тишина. Свечи потрескивали. Где-то в глубине библиотеки скрипнула половица — библиотекарь совершал свой вечерний обход. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил Альден. Не грубо — растерянно. — Потому что ты рассказал мне о Кристиане. — Я не рассказывал. Я просто... — Рассказал. Альден опустил взгляд. Перо в его пальцах повернулось — раз, другой. — У тебя хотя бы был дядя, — сказал он наконец. — И тётя. И братья. И эти твои ведьмы с травами. У тебя был целый замок, полный людей, которые... Он не договорил. Но Эйвен услышал то, что не было произнесено: А у меня не было никого, кроме человека, который не умел быть рядом. — Теперь у тебя есть мы, — сказал Эйвен. Просто. Без пафоса. Как факт. Альден смотрел на него долго. Синие глаза — яркие, пронзительные, незащищённые, потому что час был поздний, усталость — настоящей, а стены — низкими. — Ты невозможный, — сказал он. — Знаю. — Давай работать. У нас ещё семьдесят три свитка. — Семьдесят четыре. Библиотекарь забраковал мой вчерашний. — Что?! Твой?! У тебя же идеальный почерк! — Оказывается, я неправильно воспроизвёл руну тервас. Перепутал длину верхнего штриха. — Один штрих? Он забраковал целый свиток из-за одного штриха?! — Он сказал, что разница между руной защиты и руной «козёл» — именно в длине этого штриха, и что он не намерен хранить в архиве академии свиток, в котором вместо «да пребудет с тобой сила щита» написано «да пребудет с тобой козёл». Альден уставился на него. Эйвен смотрел в ответ с совершенно серьёзным лицом. Потом Альден засмеялся. Не фыркнул, не усмехнулся — засмеялся, запрокинув голову, открыто, громко, так, что из глубины стеллажей донеслось сердитое шиканье библиотекаря. Он зажал рот ладонью, но плечи тряслись, и глаза блестели, и это было — Эйвен подумал об этом мимолётно, как думают о вещах, которые замечаешь, но не анализируешь, — красиво. Альден Валерон, смеющийся по-настоящему, без маски и без расчёта, был совсем другим человеком. — «Да пребудет с тобой козёл», — повторил он, задыхаясь. — Это должно стать девизом нашего рода. — Вашего или моего? — Обоих. Совместный герб. Козёл на фоне расколотой звезды. Они хихикали, как пятилетние, уткнувшись в свитки, и библиотекарь трижды шикал на них из темноты, и свечи горели, и ночь за окном была холодной, но Эйвену — в тёплой мантии чёрного мага, с горящими от смеха щеками, напротив мальчишки, которого два месяца назад он ударил кулаком в скулу, — Эйвену впервые за долгое время было хорошо. По-настоящему, без оговорок, без «но» и «если». Просто — хорошо. В ту ночь он заснул быстро. Мантия чёрного мага лежала поверх тонкого одеяла, добавляя к нему своё магическое тепло, и второе одеяло Кейрана было свёрнуто в ногах, и впервые за два месяца Эйвен лёг, закрыл глаза и не стал ждать, пока усталость победит холод. Тело расслабилось — медленно, недоверчиво, как зверь, которого так долго держали в клетке, что он разучился ложиться свободно, — и сон пришёл мягко, как приливная волна. И с ним пришла Чёрная Госпожа. Она ждала его на утёсе — их утёсе, над бескрайним ночным океаном, где волны были из жидкого серебра. Небо над ними было таким, каким не бывает в мире живых, — глубоким, бархатным, усыпанным звёздами так густо, что казалось, будто кто-то просыпал алмазную пыль на чёрный бархат и забыл собрать. Каждая звезда горела своим цветом — белым, голубым, золотым, алым, — и вместе они складывались в созвездия, которых нет ни на одной карте, потому что эти созвездия существуют только здесь, в снах, дарованных Госпожой. Она сидела на краю утёса, и её плащ стекал по камням и дальше, вниз, в пустоту, и сливался с океаном, и было невозможно сказать, где кончается плащ и начинается ночь. Звёзды на нём горели — те самые, знакомые, родные, — и Эйвен, подойдя, увидел среди них новые, которых не было раньше. Плащ менялся, как менялось небо, — живой, дышащий, бесконечный. — Здравствуй, маленький мой, — сказала она, и голос её был как всегда — тёплый, единственное по-настоящему тёплое, что он знал. Тёплый, как огонь, но без жара. Тёплый, как руки матери, которых он не помнил. Тёплый, как дом, куда возвращаешься после долгой дороги. Он сел рядом. Привычно, естественно, как садятся рядом с тем, кого любят, — не задумываясь, не примеряясь, просто рядом. Она обняла его за плечи, и её прикосновение было прохладным, но не холодным — иной холод, не тот, от которого сводит зубы, а тот, от которого становится тихо внутри, как бывает тихо в горах после снегопада. — Ты плакал, — сказала она. Не спросила — сказала. Она знала. Она всегда знала. — Немного, — ответил он. — Не нужно стыдиться. — Я не стыжусь. Я просто... — Устал, — закончила она за него, и в её голосе была такая точность понимания, что он прикрыл глаза. — Ты устал от холода, от чужих взглядов, от необходимости быть сильным каждую минуту. Я знаю, маленький мой. Я всё вижу. Серебряные волны набегали на подножие утёса и откатывались, и их шум был как дыхание — ровное, бесконечное, успокаивающее. — Госпожа, — сказал Эйвен, и его голос был совсем детским — таким, каким он говорил только здесь, только с ней, позволяя себе быть тем, кем был на самом деле: двенадцатилетним мальчиком, которому слишком рано пришлось стать взрослым. — У меня теперь есть друг. Мне кажется — друг. Он... странный. Он белый маг. Он бесит меня. Но он... он назвал меня другом. Ночью, на ступенях. Он... — Альден, — сказала Чёрная Госпожа, и на её бледных губах тронулась улыбка. — Я знаю о нём. Золотой мальчик с колючками вместо кожи и пустотой там, где должно быть тепло. Он похож на тебя больше, чем вы оба думаете. — Похож? — Эйвен удивился. — Он совсем другой. Он яркий, громкий, уверенный в себе... — И одинокий, — мягко сказала Госпожа. — Как ты. По-другому, но так же сильно. У тебя были люди, которые тебя любили, но ты потерял родителей. У него были родители, но он их не помнит, а тот, кто его вырастил, не сумел дать ему то, в чём он нуждался. Вы оба несёте в себе пустоту, маленький мой. Просто заполняете её по-разному. Ты — молчанием и терпением. Он — гордостью и шипами. Но пустота — одна и та же. Эйвен молчал, глядя на серебряный океан. Слова Госпожи опускались в него, как камешки в воду, — медленно, глубоко, оставляя круги на поверхности. — Он будет важен для тебя. Больше, чем ты сейчас можешь представить. — сказала Госпожа. — Он белый маг, — сказал Эйвен, и сам не знал, почему это прозвучало как возражение. Чёрная Госпожа рассмеялась. Тихо, мелодично, как звенят хрустальные колокольчики на ветру. — А моя сестра — Белая Госпожа, — сказала она. — И мы любим друг друга. Свет и тьма — не враги, маленький мой. Они — две руки одного тела. Две стороны одной монеты. Две половины одного сердца. Запомни это. Она повернулась к нему и взяла его лицо в свои прохладные ладони. Её глаза — бездонные, звёздные, древние — смотрели на него с такой нежностью, что у него перехватило дыхание. — А теперь, — сказала она, — хочешь сказку? — Хочу, — ответил он. И улыбнулся — по-настоящему, свободно, как улыбался только здесь. — Про чёрную кошку? — Снова? — Госпожа покачала головой, но глаза её смеялись. — Я рассказывала её тебе тридцать семь раз. — Тридцать восемь. И каждый раз по-другому. — Хорошо. Тридцать восьмой раз. Но на этот раз кошка будет не одна. — А с кем? — С глупым золотым котом, который думал, что он лучше всех, и ходил с задранным хвостом, пока не свалился в колодец. Эйвен засмеялся — во сне, в объятиях богини, на утёсе над серебряным океаном, под небом, полным невозможных звёзд, — засмеялся тем чистым, звонким, детским смехом, который так редко звучал наяву. И Чёрная Госпожа начала рассказывать. О чёрной кошке, хитрой и бесстрашной, которая однажды встретила золотого кота — надменного, великолепного, сияющего так, что слепило глаза. Кот задирал нос, фыркал на всех и считал, что весь мир создан для его удовольствия. Кошка посмотрела на него, прищурив зелёные глаза, и сказала: «Ты самый глупый кот, которого я встречала». А кот ответил: «А ты самая невоспитанная кошка на свете». И они подрались. А потом подрались ещё раз. А потом ещё. А потом оказалось, что они сидят на одной крыше, смотрят на одну луну, и ни один из них не хочет уходить первым. — А потом? — спросил Эйвен сонно. Его голова лежала на плече Госпожи, и звёзды на её плаще мерцали всё медленнее, как глаза, которые закрываются. — А потом они отправились в путешествие, — сказала Госпожа, и её голос стал колыбельной, стал ветром, стал серебряным шумом волн. — Вместе. Потому что дорога, пройденная вдвоём, вдвое короче и вдвое длиннее одновременно. Вдвое короче — потому что не скучно. Вдвое длиннее — потому что не хочется, чтобы она заканчивалась. Эйвен улыбнулся. И уснул внутри сна — глубоко, спокойно, так, как не спал уже давно. А Чёрная Госпожа сидела неподвижно, держа его на своём плече, и смотрела на океан, и звёзды на её плаще перестраивались, складываясь в новое созвездие. Два силуэта. Чёрный и золотой. Бок о бок. Неразделимы. Она улыбнулась. Погладила мальчика по волосам. И запела — без слов, одну мелодию, сотканную из тишины и звёздного света, и мелодия эта была старше мира и моложе рассвета, и в ней было всё — и печаль, и радость, и обещание, что всё будет хорошо. Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь. Хотя бы во сне. Утром Эйвен проснулся с улыбкой. Тёплый — впервые по-настоящему тёплый, от мантии, от одеяла Кейрана, от сна, — он лежал, глядя в потолок, и слушал привычные утренние звуки: ворчание Альдена, плеск воды, сонное бормотание Рована, тихие шаги Финна. — Ты чего улыбаешься? — Альден, проходя мимо, бросил на него подозрительный взгляд. — Приснилось что-то хорошее? — Мне приснился глупый золотой кот, — ответил Эйвен. — Что? — Ничего. Доброе утро, Альден. Альден посмотрел на него долго — с тем особенным, изучающим выражением, которое появлялось на его лице, когда он не мог чего-то понять. — Доброе утро, безумный чёрный маг, — сказал он наконец. И отвернулся, и Эйвен мог бы поклясться, что видел, как дрогнули уголки его губ. Семьдесят четыре свитка ждали их вечером. Перья и чернила, тусклые свечи и тихий смех, и разговоры, которые рождаются только ночью, при свечах, когда стены — низкие, а сердца — открытые. Эйвен Тенвальд, двенадцати лет, глава дома, чёрный маг, избранник Чёрной Госпожи, обладатель повреждённого сердца, тёплой мантии и одного невозможного друга, встал с кровати и пошёл умываться. Вода была холодной. Но это было уже не так страшно.