Глава 18. Четыре года

Время в академии текло странно — не так, как дома, где дни нанизывались один на другой, похожие, как бусины на нитке. Здесь каждый семестр был иным, каждый год — ступенью, и оглядываясь назад, невозможно было поверить, что мальчишки, стоявшие в холодной комнате с тонкими одеялами, и юноши, сидящие сейчас на каменной скамье во дворе в последний вечер перед экзаменами, — одни и те же люди. Но они были. И три года между ними — три года, набитые до отказа уроками, поединками, смехом, ссорами, открытиями и тихими вечерами — оставили на каждом свой след. Второй год научил их контролю. Третий — мастерству. Четвёртый — пониманию того, что мастерство — лишь начало. На третьем году им разрешили боевую магию. Не сразу — постепенно, как открывают шлюз по одной заслонке. Сначала — щиты. Базовые, простые: стена энергии между собой и ударом. Белые маги создавали щиты из света — плотные, сияющие, как вторые стены. Чёрные — из тьмы, и тёмные щиты были иными: не стены, а водовороты, поглощающие удар, втягивающие его в себя, как омут втягивает воду. Эйвен помнил свой первый боевой щит — как тьма развернулась перед ним веером, густая, мерцающая звёздами, и атакующее заклинание Серены Нокс — лёгкое, учебное, но ощутимое — ударилось в него и исчезло. Просто — исчезло, как камень, брошенный в бездонный колодец. — Хорошо, — сказала Нокс. — Теперь — атака. Атака оказалась сложнее щита в десять раз. Щит — это «не пускай». Атака — это «направь, рассчитай, дозируй и пусти — но ровно столько, сколько нужно, не больше и не меньше, потому что больше — это разрушение, а меньше — это промах». Белые маги учились создавать снаряды из света — яркие, точные, обжигающие. Чёрные — сгустки тьмы, которые не обжигали, а разрушали, растворяли, обращали в ничто. Альден освоил боевую магию с пугающей естественностью. Его заклинания были такими же, как он сам: точными, мощными, красивыми. Сияющие копья света вылетали из его ладоней с убийственной грацией, и даже Нокс, наблюдавшая за ним, однажды обронила: «Валерон родился воином. Жаль, что он этого пока не понял». Эйвен учился медленнее. Боевая тьма требовала того, чего Чёрная Госпожа просила от него всегда: не силы, а намерения. Тьма не летела, как стрела, — она текла, обтекала, находила слабое место и просачивалась. Его атаки были непохожи на атаки других чёрных магов — не прямые удары, а нечто иное, змеиное, обволакивающее. Наставники наблюдали с интересом. Сторм, увидев однажды, как Эйвен обошёл щит противника тёмным потоком, зашедшим сбоку и снизу одновременно, сказал: «Если бы ты мог так фехтовать, тебе бы цены не было». Эйвен мог. И фехтовал — всё тем же лёгким клинком, всё тем же стилем змеи, только теперь к клинку добавились заклинания, и его бои стали не просто поединками, а чем-то похожим на танец — смертельный, красивый, невозможно быстрый. На третьем году случилась история с башней. Рован — потому что, разумеется, Рован — обнаружил, что заброшенная Северная башня, закрытая на ремонт (третий год подряд, что наводило на мысли о том, что ремонт — понятие философское), имеет незапертое окно на втором этаже, до которого можно добраться по водосточной трубе. — Там, — сказал он однажды вечером, влетев в комнату Эйвена с горящими глазами и ссадиной на подбородке, — целый этаж. Пустой. С камином. И видом на горы. И никого. — Нет, — сказали Эйвен и Альден одновременно. — Вы даже не знаете, что я хочу предложить! — Мы знаем, — сказал Альден. — Ты хочешь превратить заброшенную башню в наше тайное убежище, где мы будем собираться по вечерам, и это закончится очередным наказанием, и мне снова придётся переписывать свитки. — Ты переписывал свитки один раз, — заметил Рован. — Сто свитков. Сто, Рован. Я помню каждый. Они, разумеется, полезли. Все шестеро — потому что к четвёртому году их шестёрка была единым целым, и если один лез в авантюру, остальные лезли следом, ворча и ругаясь, но лезли. Даже Кейран, который обычно выражал несогласие молчанием, на этот раз выразил его, молча поднявшись по водосточной трубе первым. Башня оказалась всем, что обещал Рован, и даже больше. Круглая комната на третьем этаже — с камином (Эйвен зажёг его чёрным огнём, бездымным, ровным), с каменными скамьями вдоль стен, с узкими окнами, из которых открывался вид на всю долину. Они притащили сюда подушки, одеяла, свечи, запасы еды из посылок Хельги. Гарет, обнаруживший в себе талант к бытовой магии, наложил на окна заглушающие чары, чтобы их разговоры не были слышны снаружи. Финн, чей дар к зельеварению расцвёл за эти годы, наварил мазь, отпугивающую мышей и тараканов. Башня стала их местом. Местом, где не было наставников и расписания, где можно было просто быть — шестерым, без масок и без ролей. Здесь Рован рассказывал свои бесконечные истории — всё более сложные, всё более смешные, с деталями, которые он выдумывал с такой убедительностью, что отличить правду от вымысла было невозможно. Здесь Гарет, обнимая кружку с чаем Бригит (Эйвен делился запасами щедро), говорил о доме — о родительском поместье, о младших сёстрах, которых он обожал, о матери, которая писала ему каждую неделю длинные, полные любви и орфографических ошибок письма. Здесь Финн — не робкий, не запинающийся, а настоящий Финн, каким он становился только среди своих, — рассказывал о травах с такой страстью, что даже Альден слушал, забыв изображать скуку. Здесь Кейран иногда — редко, по особым случаям, как подарок — рассказывал о своих снах с Чёрной Госпожой, и его тихий голос в полутьме башни звучал как музыка. Здесь Альден однажды рассказал о родителях. Не о Кристиане — о нём они знали, о нём говорили часто. А о тех, кого не стало, когда Альден был слишком мал, чтобы помнить. О матери, от которой осталось только имя — Элеонора — и портрет в доме Валеронов, на котором женщина с золотыми волосами и синими глазами улыбалась так, что казалось — она вот-вот заговорит. Об отце — боевом маге, герое, чьё имя было в учебниках истории, но чьего голоса Альден не помнил. Он рассказывал это ровным голосом, глядя в огонь, и его лицо было спокойным, и только Эйвен — сидящий рядом, плечом к плечу, как всегда — чувствовал, как напряжено его тело. Как сжаты кулаки. Как трудно ему даётся каждое слово. Никто не утешал. Не потому что не хотели — потому что понимали: Альдену Валерону не нужно утешение. Ему нужно, чтобы его услышали. Просто услышали. Когда он замолчал, Рован — Рован, который всегда знал, что сказать и когда — негромко произнёс: — Твоя мать была красавицей, судя по тому, что получилось. Альден фыркнул. Потом засмеялся. И напряжение ушло, как уходит гроза, — быстро, без следа, оставляя после себя чистый воздух. К пятнадцати годам они изменились. Эйвен вытянулся — но не вширь, а вверх, став ещё более худым и длинным, отчего его фигура в чёрной мантии приобрела ту особую графичность, которая свойственна чёрным магам: силуэт, словно вырезанный из тени. Его волосы, по-прежнему чёрные как ночь, отросли до середины спины, и он носил их убранными в низкий хвост, перехваченный простым кожаным ремешком. Лицо стало определённее, резче — скулы обозначились чётко, подбородок заострился, и в сочетании с бледной кожей и тёмными глазами это делало его старше своих лет. Он по-прежнему был бледен — по-прежнему мёрз, по-прежнему носил тёплые свитера под мантией, по-прежнему грел руки о кружку с чаем, — но бледность эта стала не болезненной, а естественной, частью того, кем он был. Мантия магистра Дейла давно была возвращена — с благодарностью, с поклоном, — а на её месте появилась собственная, пошитая Хельгой по меркам, присланным в письме, подбитая горским мехом, зачарованная от холода Марет. Она была не такой сильной, как мантия мага, но достаточной, чтобы зимы не превращались в пытку. Его магия росла — неуклонно, мощно, как растёт дерево, пустившее корни в скалу. Чёрная Госпожа приходила к нему каждую ночь, и уроки во сне становились всё сложнее, всё глубже, уходя в такие области тёмного искусства, о которых не писали в учебниках. Серена Нокс, принявшая над ним личное наставничество на третьем году, говорила мало, но однажды обмолвилась Дейлу — Эйвен не должен был слышать, но слух у него был острый: «Мальчик обгоняет программу на два года. К выпуску он будет сильнее любого из нас. Кроме, может быть, Вариана.» Его сердце оставалось прежним. Повреждённое, обожжённое, несущее на себе шрам той ночи. Целители осматривали его каждый семестр и каждый семестр качали головами. «Стабильно, — говорили они. — Но не улучшается. Будь осторожен с нагрузками. Будь осторожен с боевой магией. Будь осторожен.» Эйвен кивал, благодарил, улыбался. И продолжал тренироваться — осторожно, да, но не меньше остальных. Сторм давно перестал пытаться его остановить и вместо этого просто следил — молча, внимательно, с готовностью, — и его присутствие на каждой тренировке Эйвена было негласным обещанием: если что — я здесь. Альден в пятнадцать был — ослепителен. Другого слова не подобрать. Он вырос в юношу такой красоты, что первокурсницы замирали, когда он проходил по коридору, и даже некоторые первокурсники. Золотые волосы, стянутые в хвост синей лентой — всегда синей, в цвет глаз, — падали до лопаток. Черты лица стали точнее, определённее, и в них проступило то, что на первом году было лишь намёком: порода. Поколения Валеронов смотрели из этих синих глаз, говорили этим голосом, двигались этим телом. Но внутри золотой оболочки жил другой Альден — тот, которого знали только шестеро. Всё ещё резкий, всё ещё нетерпеливый, всё ещё способный сказать вещь, от которой хотелось его стукнуть. Но — мягче. Не по краям, а по сути. Четыре года в комнате с пятью мальчишками, четыре года рядом с Эйвеном — терпеливым, упрямым, невозможным Эйвеном, который не позволял ему быть жестоким и не позволял быть одиноким, — четыре года писем от Хельги, которая писала и ему тоже (каждую неделю, с рецептами пирогов и вопросами о здоровье, и он отвечал, хотя ни за что не признался бы в этом), — всё это сделало своё дело. Колючки остались, но под ними, если знать, где искать, было тепло. Его магия была потрясающей. Белая энергия слушалась его, как слушается инструмент виртуоза, — мгновенно, точно, без зазора между намерением и исполнением. Боевая магия, целительные контуры, защитные сферы, артефакторика — во всём он был если не лучшим, то одним из лучших. Его и Эйвена по-прежнему ставили в пару на совместных заданиях, и их совместные работы были — по признанию наставников — уровня студентов старших курсов. Кристиан писал ему раз в месяц. Короткие, деловитые письма — «учись, не позорь имя, помни о долге». Альден отвечал такими же — короткими, деловитыми, безупречными. Но после каждого письма он уходил в башню один и сидел там до темноты, и никто не шёл за ним, потому что все знали: Альдену нужна не компания, а пространство. Все — кроме Эйвена, который через час приходил с двумя кружками чая и молча садился рядом. Они не разговаривали. Просто сидели — плечом к плечу, в тишине, глядя на закат, — и этого было достаточно. Гарет стал тем, кем обещал стать с первого дня, — скалой. Он вырос в широкоплечего, крепкого юношу — не красивого в том смысле, в каком был красив Альден, но надёжного, основательного, из тех людей, при взгляде на которых хочется сказать: «Вот на этого можно опереться». Его карие глаза оставались такими же большими и добрыми, как в двенадцать лет, и его улыбка — открытая, тёплая — не изменилась ни на волос. Он был среди них якорем, центром тяжести: когда ссорились Эйвен и Альден (а они ссорились регулярно, пылко и бессмысленно), именно Гарет разводил их, не повышая голоса. Когда Рован влипал в очередную историю, Гарет вытаскивал. Когда Финну было плохо — а Финну иногда было плохо, просто так, без причины, потому что тревога не всегда нуждается в поводе, — Гарет оказывался рядом. Его магия была не яркой. Не ослепительной. Но крепкой, как он сам. Его щиты выдерживали удары, которые пробивали щиты учеников вдвое сильнее. Его заклинания были простыми, но безотказными. Сторм, не склонный к похвалам, на четвёртом году сказал ему: «Ольмир, ты никогда не будешь придворным магом. Но ты будешь тем, кого придворные маги хотят видеть рядом в бою.» Гарет принял это как лучший комплимент в своей жизни. И был прав. Рован остался Рованом — и это, пожалуй, было его главным достижением. Он не стал серьёзным. Не стал прилежным. Не стал тем учеником, которого ставят в пример. Он остался рыжим, зеленоглазым, остроносым хитрецом с лукавой усмешкой и талантом оказываться в неприятностях с грацией, достойной лучшего применения. Его оценки были неровными — блеск по одним предметам, позор по другим, и никакие усилия наставников не могли сделать эту кривую ровнее, потому что Рован учил только то, что ему нравилось, а нравилось ему далеко не всё. Но то, что ему нравилось, он знал виртуозно. Его магия была — странной. Не мощной, не утончённой, а именно странной: изобретательной, непредсказуемой, построенной на импровизации и интуиции. Он создавал заклинания, которых не было в учебниках, — комбинации, гибриды, помеси, работающие вопреки всякой теории. Ленар, проверяя его работу по артефакторике, однажды уставился на артефакт с таким выражением, словно перед ним лежала рыба, играющая на скрипке. — Это не должно работать, — сказал он. — Но работает, — ответил Рован. — Я знаю. Это и пугает. О семье Рован не рассказывал. Никогда. Ни в башне, ни за чаем, ни в разговорах по ночам. Фамилию свою он так и не назвал за четыре года. Эйвен не спрашивал. Никто не спрашивал. У каждого было право на свою тишину. Финн расцвёл. Не внешне — он остался маленьким, светловолосым, тонкокостным, с огромными серыми глазами, в которых по-прежнему жила настороженность. Но внутренне — Финн стал другим человеком. Или, вернее, стал собой — тем собой, которому прежде не хватало безопасности, чтобы проявиться. Его дар к зельеварению оказался исключительным. На третьем году наставник-ведьма перестала давать ему общие задания и начала индивидуальные — сложные, нестандартные, на грани между наукой и искусством. Финн варил зелья так, как другие люди пишут музыку: с интуицией, превосходящей знание, с чувством ингредиентов, которое невозможно выучить. Его укрепляющие эликсиры были лучшими на потоке. Его обезболивающие мази — мягче и действеннее, чем у целителей. А его яды — потому что зельевар, который не умеет варить яды, не зельевар, — были такими, что наставница запирала их в сейф и не показывала никому. Кроме Мирены. Мирена, приезжая навестить Эйвена, неизменно находила Финна, и они запирались в алхимической лаборатории на часы. Что именно они там делали, остальные предпочитали не знать. Но Финн после этих визитов ходил с блеском в глазах, а Мирена в письмах упоминала его с подозрительной частотой. Его робость не исчезла — она трансформировалась. Финн по-прежнему был тихим, по-прежнему краснел, когда к нему обращались незнакомые люди, по-прежнему предпочитал слушать, а не говорить. Но за этой тишиной теперь стояла не слабость, а выбор. Он мог говорить, когда хотел, — и когда говорил, его слушали, потому что Финн никогда не говорил зря. Кейран стал тенью Эйвена — не в смысле подражания, а в смысле дополнения. Если Эйвен был ночным небом, Кейран был той тьмой между звёзд, которая делает их видимыми. После инициации его магия раскрылась — мощно, стремительно, как раскрывается парус, поймавший ветер. Чёрная Госпожа приходила к нему во снах — реже, чем к Эйвену, по-другому, в другом обличии, но приходила. Его тьма была не такой, как у Эйвена, — не текучей, не змеиной, а плотной, тяжёлой, как горная порода. Его щиты были непробиваемыми. Его атаки — сокрушительными. Там, где Эйвен обтекал, Кейран — ломал. Он по-прежнему говорил мало. Но теперь его молчание было не стеной — оно было выбором, осознанным и уверенным. Он стал... спокойным. Не замкнутым — спокойным, как бывают спокойны глубокие озёра, в которых отражается небо. Среди шестерых он занял место, которое никто другой не мог занять: место тихой, надёжной силы, которая не кричит о себе, но которая есть, и все знают, что она есть, и от этого знания — легче. Между ним и Эйвеном установилась связь — не дружба в обычном смысле, а что-то более глубокое, более тихое. Связь двух людей, разделяющих одну тьму. Они чувствовали друг друга — не магией, а чем-то более древним: настроение, состояние, тень тревоги, отзвук боли. Иногда, на занятиях по контролю, их потоки синхронизировались — без усилий, без намерения, — и Нокс, наблюдая за этим, качала головой с выражением, которое было одновременно восхищением и беспокойством. Вечер перед экзаменами. Башня. Камин. Шестеро. Они сидели в своём обычном порядке — том, который сложился за годы, как складывается рисунок в калейдоскопе: не по плану, а по природе вещей. Эйвен — у камина, в кресле, с кружкой чая, с ногами, подтянутыми к груди. Альден — рядом, на каменной скамье, привалившись спиной к стене, с книгой на коленях (он читал даже здесь, даже сейчас). Гарет — на полу, скрестив ноги, широкий и спокойный, как валун. Рован — растянулся во весь рост, положив голову на подушку, украденную из общей комнаты три года назад. Финн — в углу, с блокнотом, в котором он записывал рецепты, и его перо двигалось бесшумно, как мышь. Кейран — у окна, неподвижный, глядящий на звёзды. Они молчали. Не тем молчанием, которое нужно заполнить, а тем, которое само по себе — разговор. Молчание людей, которым не нужно говорить, чтобы быть вместе. Четыре года. Четыре года бок о бок, и каждый знал о каждом столько, что хватило бы на целую книгу, и каждый знал, что знание это — не груз, а дар. Рован, конечно, нарушил тишину первым. — Четыре года, — сказал он в потолок. — Четыре года. Я помню, как вошёл в комнату шесть и подумал: «С этими людьми я проведу пять лет? Ну, хотя бы будет о чём рассказывать на похоронах.» — Чьих похоронах? — спросил Гарет. — Своих, разумеется. Я был уверен, что не переживу первый семестр. И был прав — я не пережил. Тот Рован умер. Этот — новый, улучшенный, с лучшей причёской. — Причёска та же, — заметил Альден, не поднимая глаз от книги. — Причёска идеальна, Валерон. То, что ты не способен оценить совершенство, — это твоя проблема. Эйвен улыбнулся. Отпил чай. Посмотрел на них — на каждого, по очереди, медленно, как смотрят на вещи, которые хочешь запомнить. — Скоро экзамены, — сказал Финн. Не с тревогой — с констатацией. — Скоро экзамены, — подтвердил Эйвен. — Последние, — сказал Кейран от окна. Его голос был тихим, ровным, но в нём — если знать, как слушать — звучала нота, которой раньше не было. Грусть, может быть. Или осознание того, что что-то заканчивается. — Не последние, — поправил Альден. — Пятый год впереди. Ещё одна зима в этих стенах. Ещё одна порция каши, от которой хочется эмигрировать. — Ты любишь кашу, — сказал Эйвен. — Я терплю кашу. Это разные вещи. — Ты берёшь добавку. — Я растущий организм. Это не любовь, это необходимость. — Ты однажды съел три порции и попросил четвёртую. — Тенвальд, если ты не замолчишь, я расскажу всем, как ты разговариваешь с камином. — Я не разговариваю с камином. — «Милый камин, как я по тебе скучал, никогда не покидай меня...» — Это было один раз! И мне было двенадцать! Гарет засмеялся — негромко, глубоко, от живота. Рован захохотал, запрокинув голову. Финн хихикнул, прикрыв рот ладонью. Кейран отвернулся от окна, и на его лице — на его обычно невозмутимом лице — была улыбка. Настоящая, тёплая, незащищённая. Эйвен посмотрел на Альдена. Альден посмотрел на Эйвена. Чёрные глаза и синие. Четыре года. — Готов? — спросил Альден. Тихо. Только для двоих. — Готов, — ответил Эйвен. — А ты? — Всегда. Они улыбнулись друг другу — одинаково, зеркально, и в этих улыбках было всё: и соперничество, и дружба, и обещание, данное однажды ночью на ступенях и ни разу не нарушенное. За окном башни горели звёзды — те самые, что горели на плаще Чёрной Госпожи, на капюшоне Вариана, в глубине Чаши Посвящения. Холодные. Далёкие. Вечные. И шестеро юношей — уже не мальчишек, ещё не мужчин — сидели в своей башне, в своём мире, на пороге чего-то нового. Скоро экзамены. Потом начнётся последний год. А сегодня — камин, чай, смех и молчание. И этого было достаточно. Более чем достаточно.