Глава 19. Канун

Холм в академическом саду был их любимым местом для подготовки — не башня, где было уютно, но тесно, а именно холм: пологий, поросший густой травой, с одиноким раскидистым дубом на вершине, чьи ветви создавали тень достаточно широкую, чтобы шестеро юношей могли расположиться под ней со всеми своими свитками, книгами, тетрадями и припасами. День был тёплым — конец весны, последние дни перед экзаменами, и воздух пах скошенной травой, нагретым камнем и тем особым запахом цветущих садов, который бывает только в академиях, где садовники-маги заставляют розы цвести раньше срока. Солнце стояло высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь листву дуба, рисовали на траве подвижный узор из света и тени. Они расположились привычным кругом — как в башне, как в комнате шесть, как везде, куда приходили вместе. Свитки развёрнуты, книги раскрыты, тетради исчёрканы пометками. Посередине — корзина с едой: пироги Хельги (последняя посылка, полученная три дня назад, уже наполовину разорённая), яблоки, сыр, хлеб, фляга с водой и отдельная, завёрнутая в тряпицу, банка с засахаренными вишнями Бригит, к которой Рован тянулся каждые пять минут, пока Эйвен не отодвинул её за спину с выражением матери, прячущей сладости от ребёнка. — Ещё раз, — сказал Эйвен, и в его голосе было терпение человека, объяснявшего одно и то же в десятый раз и готового объяснить в одиннадцатый. — Смотрите. Внимательно. Не на результат — на процесс. Он поднял руки — длинные, бледные, с тонкими пальцами, на которых поблёскивали чернильные пятна, — и позволил тьме выйти. Она потекла из его ладоней — не рывком, не вспышкой, а потоком, ровным, контролируемым, серебристо-чёрным. Лунное серебро — так называли этот оттенок чёрной энергии, когда она была полностью укрощена, полностью подчинена намерению мага. Не многие чёрные маги достигали его; большинство работали с чистой тьмой — густой, непроглядной. Но Эйвен, четыре года учившийся у Чёрной Госпожи, нашёл в своей тьме свет — не белый, не солнечный, а свой собственный, звёздный, и его магия светилась, как лунная дорожка на ночном море. Потоки серебристой тьмы переплелись между его пальцами — нить за нитью, слой за слоем, — и в воздухе над его ладонями возникло плетение. Сложное, многослойное, объёмное — защитный контур четвёртого порядка, тот самый, который на последнем занятии Нокс назвала «экзаменационным минимумом для высокого балла» и который у большинства учеников выходил кривым, дырявым и разваливался через десять секунд. У Эйвена он висел в воздухе — совершенный, сияющий, с мерцающими звёздочками в узлах переплетений, — и выглядел не как заклинание, а как украшение. Как ювелирное изделие из лунного света. — Вот, — сказал он. — Ключевой момент — третий узел. Видите, где потоки пересекаются? Здесь нельзя тянуть, здесь нужно отпустить. Тьма сама найдёт точку пересечения, если вы позволите ей. Белая энергия — то же самое, только вы не отпускаете, а направляете. Принцип один, метод — разный. Пятеро юношей смотрели на плетение. Точнее — пятеро юношей смотрели на Эйвена, и на их лицах было выражение, которое появлялось каждый раз, когда он демонстрировал что-то подобное: смесь восхищения, зависти и того особого чувства, которое бывает, когда наблюдаешь за мастером, — чувство, что ты присутствуешь при чём-то настоящем. — Прекратите, — сказал Эйвен. — Что прекратить? — спросил Рован невинно. — Смотреть вот так. Восторженно. Пытайтесь повторить. — Мы пытаемся, — сказал Гарет, глядя на собственные руки с выражением глубокого предательства. — Но у тебя это выглядит как... как... — Как магия, — подсказал Финн. — Мы и занимаемся магией, Финн. — Нет, я имею в виду — как настоящая магия. Как в легендах. У остальных это выглядит как попытка завязать узел на мокрой верёвке. — Это плетение четвёртого порядка, — сказал Эйвен, и его голос был ровным, но в нём проступала нотка ворчливости, которая появлялась, когда он чувствовал себя неловко из-за чужого восхищения. — Не волшебство, а техника. Повторяемая, воспроизводимая техника. Рован, покажи третий узел. Рован вздохнул, вытянул руки и попытался. Белая энергия вспыхнула на его ладонях — яркая, дерзкая, как сам Рован, — и потоки переплелись... примерно. Третий узел вышел кривым, четвёртый — отсутствовал, а пятый выглядел так, словно его завязывал пьяный моряк. — Ну, — сказал Рован, разглядывая своё творение с философским спокойствием, — это хотя бы не развалилось. Оно развалилось. С тихим хлопком и россыпью белых искр, осевших на траву. — В следующий раз, — сказал Эйвен. — Ещё раз. Третий узел — отпусти напряжение. Не тяни, не дави. Позволь потоку самому найти... — Тенвальд, — раздался голос Альдена. Альден сидел чуть в стороне, привалившись спиной к стволу дуба, и его собственное плетение висело над его ладонью — белое, сияющее, почти безупречное. Почти, потому что третий узел всё-таки был чуть смещён, и Альден это знал, и это раздражало его до скрежета зубов. — Тенвальд, — повторил он, убирая плетение одним движением. — Хватит нянчиться. Пойдём отработаем боевые. — Мы готовимся к теоретическому экзамену. — Теоретический экзамен мы сдадим во сне. Оба. Боевой — другое дело. — Боевой мы тоже сдадим. — Сдадим. Но я хочу сдать его идеально. А для этого мне нужен ты и твой щит. Эйвен посмотрел на него — тем взглядом, которым они обменивались четыре года: долгим, молчаливым, полным целых разговоров, сжатых в секунду. — Мы ещё не закончили с плетением, — сказал он. — Они справятся без тебя. Рован, ты справишься? — Нет, — честно ответил Рован. — Прекрасно. Значит, справишься. Пошли, Тенвальд. Эйвен вздохнул — тем вздохом, который за четыре года стал его визитной карточкой в общении с Альденом: вздох человека, осознающего, что сопротивление бесполезно. Он поднялся, отряхнул мантию и посмотрел на остальных. — Третий узел, — сказал он строго. — Отрабатывайте. Я вернусь и проверю. — Да, мама, — хором сказали Рован и Гарет. Они отошли на дальний край холма — туда, где трава переходила в ровную каменную площадку, оставшуюся от какого-то давно забытого сооружения. Достаточно далеко, чтобы случайный выброс не задел остальных, достаточно близко, чтобы те могли наблюдать, — и они наблюдали, потому что бой между Эйвеном и Альденом был зрелищем, от которого невозможно отвести глаз. — Щит, — сказал Альден, вставая напротив. Он снял верхнюю мантию, оставшись в тренировочной рубашке, и солнце зажгло его волосы так, что они казались расплавленным золотом. — Я должен ещё раз испытать щит. Полная мощность. Он поднял руки, и белая энергия хлынула из него — мощная, уверенная, ослепительная. Она развернулась перед ним стеной — не плоской, а выпуклой, многослойной, с переливами, как перламутр, и руны защиты вспыхнули в её толще одна за другой, складываясь в узор такой сложности, что Ленар заплакал бы от восторга. Щит встал — сияющий, непроницаемый, совершенный. Альден посмотрел на Эйвена из-за стены света. — Смотри. Правильно? Эйвен оценивающе оглядел щит. Обошёл его — медленно, внимательно, как обходят скульптуру в музее. Провёл ладонью в нескольких вершках от сияющей поверхности — не касаясь, просто чувствуя потоки, их плотность, их направление, их согласованность. — Идеально, — сказал он. — Точно? — Альден. Идеально. Третий узел — безупречен. Плотность равномерная. Руны синхронизированы. Это лучший щит, который я видел у кого-либо на нашем потоке. Включая старшекурсников. — Ну, это само собой, — сказал Альден, но его уши чуть порозовели, и Эйвен заметил, и они оба знали, что заметил, и оба сделали вид, что нет. — Тогда нападай, — сказал Альден. Эйвен отошёл на десять шагов. Встал. Вдохнул. И создал меч. Не клинок из стали — клинок из тьмы. Огромный, в полтора его роста, сияющий серебристо-чёрным светом, с лезвием тонким, как луч луны, и рукоятью, обвитой тёмными рунами. Он вырос из его ладони, как вырастает кристалл, — мгновенно, безупречно, — и Эйвен сжал рукоять обеими руками, и его тёмные глаза вспыхнули звёздами. На холме Рован присвистнул. Гарет вцепился в траву. Финн замер с яблоком на полпути ко рту. Кейран подался вперёд, и его глаза горели. Эйвен взмахнул — широко, мощно, вложив в удар всю силу, на которую был способен, — и сияющий клинок тьмы обрушился на щит Альдена. Удар. Вспышка — белая и чёрная одновременно, ослепительная, как столкновение двух молний. Воздух загудел, трава у их ног легла, земля вздрогнула. Свет и тьма столкнулись, переплелись, боролись — мгновение, два, — и разошлись. Щит стоял. Не дрогнув. Ни трещины, ни искажения, ни единой бреши. Идеальный, непоколебимый, как скала. — Ты что, — Альден опустил щит и уставился на Эйвена с выражением, в котором восторг и возмущение были перемешаны в равных долях, — убить меня хочешь?! — Я верю в твои способности, — ответил Эйвен спокойно, развеивая клинок. Тьма рассыпалась серебристыми искрами, которые опустились на траву и растаяли. — Твой щит идеален. Он выдержал бы и больше. — Больше?! Это был удар, которым можно снести крепостную стену! — Не стену. Половину стены. Максимум. — Тенвальд! — Теперь меняемся, — сказал Эйвен и встал на место Альдена. Он поднял руки — и тьма развернулась перед ним щитом. Другим — не таким, как у Альдена. Не стена, а сфера, полупрозрачная, мерцающая лунным серебром, с проблесками звёзд в глубине. Она окутала его, как кокон, — текучая, живая, дышащая. — Я жду, — сказал он из-за серебристой завесы. Альден оскалился. По-мальчишески, по-волчьи, с тем огнём в глазах, который загорался только в бою, — и белая энергия взревела в нём, как пламя в горне. Он вытянул руку, и из ладони вырвался клинок — нет, не клинок, меч, — пылающий белый меч, огромный, ослепительный, сотканный из чистого света, от которого воздух шипел и плавился. — Ну, держись, — сказал он. И ударил. Пылающий меч обрушился на щит Эйвена — и мир вспыхнул. Белое и чёрное, свет и тьма, жар и холод — столкнулись, переплелись, загрохотали. Серебристый щит прогнулся — на мгновение, на вершок, — и выпрямился, поглотив удар, растворив его в себе, как озеро растворяет брошенный камень. Круги побежали по поверхности щита — серебристые, расходящиеся, — и затихли. Щит стоял. Альден опустил меч. Посмотрел на щит. Посмотрел на Эйвена, видимого сквозь серебристую завесу, — бледного, спокойного, с звёздами в чёрных глазах. — Идеально, — сказал он. Тихо. С тем выражением, которое было только его — не зависть, не досада, а чистое, обжигающее уважение равного к равному. Эйвен опустил щит. Тьма втянулась обратно — в ладони, в жилы, в сердце, — и он стоял на каменной площадке, бледный, чуть тяжело дыша, но с ровной спиной и спокойным лицом. С холма донёсся одинокий свист Рована и аплодисменты Гарета. Альден развеял свой меч и подошёл ближе. Его глаза горели. — Устроим полноценный поединок? — спросил он, и в его голосе было предвкушение — то самое, мальчишеское, ненасытное, которое четыре года академии не смогли из него вытравить. Эйвен посмотрел на него. Закатное солнце золотило волосы Альдена, и его лицо — горящее, живое, красивое — было таким, каким бывало только в бою и в разговорах за полночь: настоящим. — Лучше пойдём спать, — сказал Эйвен. — Завтра экзамены. — Боишься проиграть? — Боюсь выиграть и слушать потом неделю, как ты объясняешь, почему это не считается. Альден открыл рот. Закрыл. Фыркнул. — Справедливо, — признал он. Они вернулись к дубу, где остальные уже собирали свитки и остатки еды. Солнце садилось за академические башни, и небо на западе было золотым и алым, а на востоке — уже синим, глубоким, с первыми проступающими звёздами. — Ну что, — сказал Рован, закидывая сумку на плечо, — все видели, как эти двое чуть не разнесли холм? — Мы не чуть, — поправил Альден. — Мы контролировали ситуацию. — Вы контролировали ситуацию так, что у меня яблоко из рук выбило ударной волной, — заметил Финн. — Жертвы неизбежны, — сказал Альден с непроницаемым лицом. Они спускались с холма вместе — шестеро, в последнем свете уходящего дня, — и их тени, длинные, вытянутые закатом, переплетались на траве. — Мы со всем справимся, — сказал Эйвен. Тихо. Не как вопрос — как утверждение. Как факт. Как обещание. — Конечно, справимся, — ответил Альден. — Мы — лучшие. — Мы — мы, — поправил Гарет. И это было точнее. Они вошли в корпус, разошлись по комнатам, и двери закрылись, и коридоры затихли, и академия погрузилась в ту особенную тишину, которая бывает накануне больших событий: напряжённую, звенящую, полную ожидания. Эйвен лёг. Натянул одеяло. Закрыл глаза. И где-то на границе сна и яви, в том мерцающем полумраке, где реальность истончается и пропускает свет из других миров, он почувствовал её. Прохладные пальцы на лбу. Запах звёзд. Голос, тёплый, единственный тёплый. Спи, маленький мой. Завтра — большой день. Он улыбнулся. И уснул.