Глава 21. Последний год

Пятый год начался без торжественных речей. Ни церемонии, ни приветственного слова ректора, ни свечей в Круглом зале. Просто — утро первого дня, и на доске объявлений, там, где обычно висело расписание лекций, — один-единственный лист, написанный рукой Нокс, узнаваемой по острым, как её взгляд, буквам: «Пятый курс. Расписание аудиторных занятий: отсутствует. Индивидуальные наставничества: по договорённости с вашим наставником. Практические задания: будут объявляться по мере поступления. Группы — те же, что на четвёртом курсе. Добро пожаловать в последний год. Постарайтесь его пережить.» Рован прочитал, перечитал и повернулся к остальным с выражением глубочайшего удовлетворения. — Никаких лекций, — сказал он. — Я ждал этого пять лет. — Не радуйся, — ответил Гарет. — «Постарайтесь пережить» — это Нокс. Она не шутит. — Нокс вообще никогда не шутит, — заметил Альден. — В этом и проблема. Нокс не шутила. Первое задание пришло на третий день — запечатанный свиток с чёрной печатью академии, доставленный совой в комнату Эйвена на рассвете. Он вскрыл его, прочитал и через десять минут шестеро стояли в его комнате — кто одетый, кто в одной рубашке, кто, в случае Рована, в одном сапоге. — Сопровождение торгового каравана, — сказал Эйвен, держа свиток так, чтобы все видели. — Маршрут: от Кленовой заставы до Медвежьего перевала. Четыре дня пути. Караванщик — купец по имени Бернард, везёт ткани и пряности в горные поселения. Угрозы: разбойничьи шайки на перевале, возможные стычки. — Разбойники, — повторил Альден, и его глаза зажглись. — Возможные, — подчеркнул Эйвен. — Наша задача — довести караван в целости. Не устроить побоище. — Одно другому не мешает. — Альден. — Ладно. Довести в целости. Скучно, но принято. Они собрались за час — четыре года научили их собираться быстро, а пятый год, как выяснилось, не давал на это и лишней минуты. Мантии сменились дорожной одеждой: плотные куртки, крепкие сапоги, плащи от дождя. Эйвен надел свою мантию Хельги поверх — горский мех и заклинания Марет грели лучше любого камина. Финн набил сумку склянками — зелья на все случаи, от порезов до отравлений. Кейран молча проверил ножны на поясе, хотя все знали, что его главное оружие — не клинок. У ворот академии их ждал наставник-сопровождающий — немолодой маг из младших преподавателей, седоватый, с усталым лицом человека, которому поручили шестерых молодых магов и который точно знал, чем это обычно заканчивается. Он окинул их взглядом, задержался на Эйвене, на Альдене, вздохнул и сказал: — Моя роль — наблюдать. Не помогать. Если вы попадёте в ситуацию, с которой не справитесь, я вмешаюсь. Но вам это не понравится, и вашим оценкам — тоже. Купец Бернард оказался грузным рыжебородым мужчиной с хитрыми глазами и голосом, способным перекричать горную бурю. Его караван — четыре телеги, гружённые тюками с тканью и бочонками пряностей, восемь лошадей и трое возчиков — выглядел мирно и даже уютно. Бернард посмотрел на шестерых юношей, которых ему прислали в качестве охраны, и его лицо прошло путь от сомнения через недоверие к философскому принятию неизбежного. — Мальчишки, — сказал он. — Мне прислали мальчишек. — Мы маги Королевской академии, — сказал Альден с тем достоинством, которое у него получалось так естественно, словно он родился с ним. — Вижу, что маги. Маги-мальчишки. Ну да ладно, на безрыбье и мальчишка — щит. Садитесь куда хотите, не путайтесь под ногами и не пугайте лошадей своими фокусами. — Мы будем рядом, — сказал Эйвен спокойно. — Вы не заметите нас, пока не понадобимся. Бернард посмотрел на него — на бледное лицо, на чёрные глаза, на мантию, от которой тянуло чем-то таким, от чего лошади прядали ушами, — и что-то в его взгляде изменилось. Не страх. Уважение — инстинктивное, то самое, которое простые люди испытывают к настоящим магам, даже если те выглядят как шестнадцатилетние мальчишки. — Ну, — сказал он, — тогда в путь. Первые два дня прошли спокойно. Дорога вилась через холмистую равнину, потом нырнула в лес — старый, густой, пахнущий хвоей и мокрой землёй. Караван двигался неспешно, лошади тянули телеги по разбитому тракту, колёса скрипели, Бернард ругался на ухабы и рассказывал возчикам истории, которые становились всё более невероятными с каждой остановкой. Шестеро расположились вокруг каравана — не потому что Эйвен приказал, а потому что за четыре года они научились занимать позиции без слов, как стая, которая знает своё построение. Гарет шёл впереди, рядом с первой телегой — широкоплечий, спокойный, заметный. Пусть видят. Пусть оценивают. Альден — сзади, прикрывая тыл, и его рука то и дело касалась рукояти меча на поясе — привычка Сторма, впитанная за годы тренировок. Рован — справа, на фланге, где лес подступал ближе всего, и его зелёные глаза обшаривали подлесок с цепкостью охотника. Финн — слева, ближе к телегам, где мог быстро добраться до раненого, если понадобится. Кейран — в тени, чуть поодаль, невидимый, неслышимый, но присутствующий. А Эйвен — везде. Он двигался между ними, тихий, внимательный, и его тьма — ленивая, приглушённая, как кот, дремлющий с открытым глазом, — ощупывала окрестности, ловя возмущения, чужие намерения, запах опасности. На привалах они менялись — дежурили парами, спали по очереди, и Бернард, наблюдавший за ними с нарастающим удивлением, на второй вечер сказал одному из возчиков: — Мальчишки, говорил я. Мальчишки. А они ходят как волки и спят как солдаты. Кто их так вымуштровал? — Академия, — ответил возчик. — Нет, — сказал Бернард задумчиво. — Академия учит магии. А эти — эти друг друга вымуштровали. Разбойники пришли на третий день. Перевал — узкое место между двумя скалистыми склонами, где дорога сужалась настолько, что телеги шли гуськом, — был идеальным местом для засады, и разбойники это знали. Их было двенадцать — не оборванцы из леса, а организованная шайка, с командиром, с оружием, с простой, отработанной тактикой: перегородить дорогу, напугать, ограбить, уйти. Эйвен почувствовал их раньше, чем увидел, — тьма внутри него шевельнулась, как сторожевой пёс, учуявший чужого. Он поднял руку — молча, одним жестом, и шестеро замерли, и караван встал, и Бернард, увидевший этот жест, побледнел и замолчал на полуслове. — Двенадцать, — тихо сказал Эйвен. — Впереди, за поворотом. Шестеро на дороге, шестеро на склонах. Арбалеты. — Арбалеты, — повторил Альден. — Против магов? Серьёзно? — Они не знают, что мы маги. — Узнают. — Альден, — голос Эйвена был ровным, как поверхность горного озера. — Без жертв. — Конечно без жертв. Я что, похож на... — Да. — Справедливо. Без жертв. Эйвен обернулся к остальным. Четыре пары глаз — серые, зелёные, карие и тёмные — смотрели на него, ожидая. Не приказа — решения. Между ними не было командира, потому что командир предполагает подчинённых, а они были равными. Но в моменты, когда требовалось решение, — быстрое, точное, единственно верное, — они смотрели на Эйвена. Не потому что он был сильнейшим. А потому что он видел. — Гарет — щит на караван. Полный купол. Финн — за щит, при раненых, если будут. Рован — те шестеро на склонах, нейтрализуй арбалеты, без увечий. Кейран — правый склон, тени. Альден — со мной, те, что на дороге. Пауза. Полсекунды. — Давайте. Щит Гарета встал первым — матово-белый, огромный, накрывший все четыре телеги, как шатёр. Бернард и возчики оказались внутри — в безопасности, в тишине, в мягком белом свете, отрезанные от того, что происходило снаружи. Рован действовал мгновенно и, как всегда, непредсказуемо. Шесть арбалетчиков на склонах — шесть арбалетов, которые одновременно вырвались из рук и взлетели в воздух, закружившись, как потерявшие направление птицы. Заклинание было, разумеется, не из учебника — Рован придумал его на ходу, на бегу, в момент броска, и оно не должно было работать на такой дистанции, и оно работало, потому что с Рованом всегда так. Арбалетчики, оставшиеся без оружия, замерли — кто от шока, кто от страха, кто от того особого оцепенения, которое охватывает человека, когда привычный мир внезапно перестаёт подчиняться правилам. На правом склоне Кейран поднялся из тени — буквально, как поднимается волна из тёмной воды, — и трое разбойников, увидевших фигуру в чёрном, возникшую из ниоткуда, с глазами, в которых клубилась тьма, оступились, попятились и сели на землю. Кейран не сделал ничего. Не ударил, не заколдовал, не произнёс ни слова. Просто стоял. Этого оказалось достаточно. А на дороге — на дороге был Альден. Шестеро разбойников — крепкие мужчины, вооружённые мечами и топорами, привыкшие к караванщикам и торговцам и не привыкшие к шестнадцатилетним юношам, из рук которых льётся свет, — увидели, как из-за поворота вышли двое. Чёрный и белый. Тень и пламя. — Добрый день, — сказал Эйвен. Он стоял спокойно, руки вдоль тела, но тьма вокруг него — серебристая, лунная, едва заметная — ожила, зашевелилась, потекла по земле, по камням, заполняя тени, сгущая воздух. Температура упала на несколько градусов. Лошади разбойников заржали и попятились. — Мы сопровождаем караван, — продолжил Эйвен тем же ровным голосом. — Вы стоите на дороге. Полагаю, это недоразумение. Командир разбойников — широкоплечий человек со шрамом через нос — посмотрел на Эйвена. Потом на Альдена, в руках которого белая энергия уже горела — не заклинанием, просто светом, просто демонстрацией того, что будет, если разговор пойдёт не в ту сторону. Потом — обратно на Эйвена, на серебристую тьму у его ног, на чёрные глаза, в которых горели звёзды. Командир был не дурак. Командир выжил двадцать лет на перевале не потому что был храбр, а потому что знал, когда отступить. — Недоразумение, — сказал он медленно. — Конечно. Мы просто... отдыхали. У дороги. — Прекрасно, — сказал Эйвен. — Тогда не будем мешать вашему отдыху. Разбойники расступились. Караван прошёл. Ни одного удара, ни одной капли крови, ни одного сломанного арбалета — ну, кроме тех шести, которые Рован уронил на камни после того, как они перестали летать, и которые, строго говоря, были не столько сломаны, сколько помяты. Бернард, когда щит Гарета опустился и купец увидел, что караван стоит за перевалом, а разбойники — позади, — посмотрел на шестерых юношей долгим, долгим взглядом. — Мальчишки, — сказал он. Потом покачал головой. — Нет. Не мальчишки. Это было первое задание. Не последнее. За осень и зиму пятого года задания приходили одно за другим — разные, непредсказуемые, не похожие друг на друга, как не похожи дни в жизни настоящего мага. Академия больше не учила их — академия проверяла, готовы ли они к тому, что ждёт за её стенами. Они упокаивали нежить. Это случилось в ноябре — холодном, сыром, с туманами, которые ползли по равнине, как живые существа. Деревня на окраине королевских земель, двенадцать дворов, перепуганные крестьяне и старое кладбище за околицей, на котором что-то поднималось по ночам. Эйвен и Кейран работали вместе — две тьмы, два потока, два русла одной реки. Нежить — три десятка неупокоенных, поднятых то ли старым проклятием, то ли сдвигом энергетических потоков — не была опасна для опытных магов, но для деревни, где не было ни единого одарённого, она была смертельным ужасом. Они вышли на кладбище ночью — потому что нежить спит днём и просыпается в темноте, и упокоить её можно только когда она поднялась. Эйвен стоял в центре кладбища, и его тьма — серебристая, лунная — текла из ладоней, расходилась по земле, проникала в могилы, касалась того, что лежало внутри. Не разрушая — успокаивая. Тише. Спите. Ваше время прошло. Отпустите. Кейран стоял на краю, и его тьма — тяжёлая, плотная — держала периметр, не давая неупокоенным разбрестись, мягко, но непреклонно возвращая поднявшихся обратно в круг серебристого света Эйвена. Альден и Гарет стояли между кладбищем и деревней — стена и щит, свет и уверенность, чтобы ни один неупокоенный не прошёл к живым. Рован — за их спинами, готовый к любой неожиданности. Финн — в деревне, у постели старика, которого нежить напугала до сердечного удара, с зельями и тихим голосом. К рассвету кладбище было чистым. Тридцать неупокоенных легли обратно — мирно, спокойно, навсегда. Эйвен стоял посреди тишины, бледный до синевы, с инеем на ресницах и ледяными руками, и сердце в его груди стучало тяжело, неровно, как стучит молотком кузнец по остывающему металлу. Кейран подошёл молча, снял свой плащ и набросил ему на плечи. Их глаза встретились — тёмные и тёмные, — и в этом взгляде было всё, что не требовало слов. Деревенский старейшина вышел к ним утром — трясущийся, со слезами, с хлебом и солью на вышитом полотенце. — Благодарствуйте, — сказал он, кланяясь. — Три месяца не спали. Три месяца каждую ночь мертвецы ходили. Дети плакали. Скотина дохла от страха. Мы уж думали — всё, конец нашей деревне. — Они больше не встанут, — сказал Эйвен. — Я наложил постоянное упокоение. Старейшина поклонился ещё раз — низко, до земли, — и Рован, стоявший рядом, отвернулся, потому что у него вдруг защипало в носу. Они работали в лечебнице. Это было, пожалуй, самым тяжёлым заданием — не физически, не магически, а по-человечески. Городская лечебница при храме — длинный зал, пропахший травами и болью, где на узких койках лежали те, кого не смогли вылечить обычные лекари. Маги-целители приходили раз в неделю, но их было мало, а больных — много, и шестерых пятикурсников прислали на подмогу. Альден — Альден, который дрался как бог войны, который создавал щиты из чистого солнечного огня — провёл три дня у постели умирающей девочки шести лет, плетя целительные контуры с таким терпением и нежностью, что старший целитель лечебницы остановился, посмотрел и тихо ушёл, чтобы не мешать. Девочка выжила. Альден вышел из лечебницы на четвёртый день — серый, с тёмными кругами под глазами, с руками, дрожащими от истощения, — и когда Эйвен молча протянул ему кружку горячего чая, взял её обеими руками и пил долго, маленькими глотками, глядя в никуда. — Шесть лет, — сказал он наконец. — Ей шесть лет, Тенвальд. — Ты её спас. — Я провёл три дня, пытаясь сделать то, что настоящий целитель сделал бы за час. — Настоящий целитель не приходил три дня. Ты — пришёл. Альден посмотрел на него. В синих глазах — не огонь, не дерзость. Что-то другое. Что-то тише, глубже, что-то, чего раньше не было и что теперь останется навсегда. — Я не хочу быть боевым магом, — сказал он. Тихо. Впервые. — Не только. Я хочу... я хочу, чтобы это имело смысл. Вся эта сила. Я хочу, чтобы она была для чего-то. Эйвен не ответил. Просто сел рядом — плечом к плечу, как всегда, как в башне после писем Кристиана, как на ступенях в ту первую ночь. И они сидели молча, и пар поднимался над двумя кружками, и мир был тяжёлым и настоящим. Финн в лечебнице был незаменим. Его зелья — обезболивающие, укрепляющие, восстанавливающие — творили то, что не могли обычные лекарские снадобья. Он ходил между койками, тихий, маленький, с огромными серыми глазами, полными сочувствия, и его руки — тонкие, с пятнами от трав на пальцах — раздавали склянки, меняли повязки, касались лбов, проверяя температуру. Больные звали его «маленький лекарь» и просили его прийти ещё. Они искали редкие травы в горах — задание, которое звучало безобидно и оказалось чем угодно, только не безобидным. Горы не прощали беспечности, и трёхдневный поход по козьим тропам, в снегу по колено, с ветром, который резал лицо как ножом, был испытанием на выносливость, а не на магию. Эйвен, выросший в горах, вёл их — уверенно, привычно, читая склон, как другие читают книгу. Здесь камни ненадёжны, здесь снег скрывает расщелину, здесь ветер меняет направление, здесь — привал, потому что через полчаса начнётся метель и переждать её лучше за этим выступом. Остальные следовали за ним и впервые видели его другим — не тихим академическим отличником, не бледным магом в чёрной мантии, а горцем, сыном скал, для которого холод и высота были родным домом. — Тенвальд, — сказал Альден на второй вечер, когда они сидели в пещере, пережидая метель, и Эйвен развёл чёрный огонь одним движением ладони, — ты мог бы предупредить, что горы — это ад. — Горы — это дом, — поправил Эйвен. — Ад — это когда не знаешь гор. Ты не знал. — Теперь знаю. Спасибо. Больше не хочу. Финн нашёл все семь трав из списка — включая серебряный мох, растущий в расщелинах на высоте, куда нормальный человек не полезет, и куда Финн полез, цепляясь за камни пальцами, побелевшими от холода, с упрямством, которого от него никто не ожидал — кроме тех, кто знал его по-настоящему. Между заданиями — индивидуальные наставничества. Часы, проведённые один на один с тем, кто видел тебя насквозь и работал именно с тем, что нуждалось в работе. Эйвен работал с Нокс — и их занятия проходили в такой тишине, что казалось, башня, где они встречались, вымирала. Нокс не разговаривала, когда учила. Она показывала, и Эйвен повторял, и между ними текла тьма — её и его, разная, но говорящая на одном языке. Она учила его тому, что нельзя было показать при других: грани контроля, балансирование на краю, искусство позволить тьме быть свободной — и не потерять себя в ней. Она учила его видеть свою слабость — сердце, которое не выдержит того, что выдержит тьма, — и работать с ней, а не вопреки ей. — Твоя сила растёт быстрее, чем твоё тело может вынести, — сказала она однажды, и это было одно из немногих предложений, которые она произнесла за всё занятие. — Ты знаешь это. — Знаю. — И ты не остановишься. — Нет. — Тогда научись быть точным. Идеально точным. Не сильным — точным. Точность не требует от сердца того, чего оно не может дать. Альден работал с ректором Сольбергом — и это удивило всех, включая самого Альдена. Ректор, который обычно не вёл индивидуальных наставничеств, вызвал его к себе в первую неделю пятого года, и они провели за закрытыми дверями три часа, после которых Альден вышел с таким выражением лица, словно ему сообщили одновременно лучшую и худшую новость в его жизни. Он не рассказал, о чём они говорили. Даже Эйвену. Единственное, что он сказал — тем вечером в башне, глядя в огонь: — Сольберг сказал, что сила без сострадания — это разрушение. Даже белая. Особенно белая. И замолчал. И Эйвен не спрашивал. Гарет работал со Стормом — и их занятия были тяжёлыми, физическими, потными, с лязгом стали и грохотом щитов. Сторм не учил Гарета быть сильнее — он учил его быть умнее. Когда отступить. Когда переждать. Когда щит важнее меча и когда меч важнее щита. И — самое трудное — когда позволить другим защищать себя. Рован работал с Ленаром — и их занятия были хаосом, восторгом, спором и открытием одновременно. Ленар не исправлял Рована — он подбрасывал ему задачи, одну безумнее другой, и наблюдал, как рыжий хитрец находил решения, которых не существовало минуту назад. Они создавали заклинания, которые не должны были работать. Большинство не работало. Некоторые — работали, и тогда Ленар хватался за свиток, а Рован хватался за голову, потому что не мог объяснить, что именно он только что сделал. Финн работал с наставницей-ведьмой, и их занятия проходили в лаборатории — среди колб, перегонных кубов, сушёных трав, живых растений в горшках и запахов, от которых кружилась голова. Она учила его тому, чему не учили в академии: старому зельеварению, ведьмовскому, построенному на интуиции и знании природы, а не на формулах и расчётах. Тому зельеварению, которому его когда-то начинали учить тётушки Эйвена и которое Мирена продолжала передавать ему в письмах, исписанных мелким почерком и пахнущих горными травами. Кейран работал с Нокс — отдельно от Эйвена, в другие дни, в другом ритме. Об их занятиях он не говорил вовсе — не потому что скрывал, а потому что то, чему его учила Нокс, лежало в области, для которой слова были слишком грубым инструментом. Но после каждого занятия его тьма становилась плотнее, глубже, спокойнее — как озеро, которое с каждым днём делается темнее и тише, и дно его уходит всё глубже, и никто не знает, насколько оно глубоко. Зима сменилась весной. Весна — приближением экзаменов. Но теперь это слово — «экзамены» — значило не то, что год назад. Не свитки, не задания, не теория. Выпускные испытания. Последние. Те, после которых они перестанут быть учениками и станут магами. Однажды вечером — один из последних вечеров перед выпускными — они сидели в башне, и каждый молчал о своём, и молчание было таким полным, таким тёплым, таким настоящим, что нарушить его было бы преступлением. Рован, конечно, нарушил. — Пять лет, — сказал он, глядя в потолок. — Когда я сюда приехал, я думал, что продержусь максимум год. Потом меня выгонят, я стану бродячим фокусником, буду показывать трюки на ярмарках и жить припеваючи. — И что изменилось? — спросил Финн. Рован повернул голову и посмотрел на них — на шестерых, на каждого по очереди, медленно, как запоминая. — Вы, — сказал он. Просто. Без шуток. Без историй. Без маски. — Вы изменились. То есть — вы изменили. Меня. Всё. Тишина. — Рован, — сказал Альден, — если ты сейчас заплачешь, я тебя не утешу. — Если я заплачу, — ответил Рован, — это будет от смеха над твоим лицом, Валерон. И башня наполнилась смехом — тем самым, негромким, тёплым, который бывает только между людьми, знающими друг друга так глубоко, что для смеха не нужна причина. Эйвен смотрел на них — на своих, на единственных — и думал о том, что пять лет назад он приехал сюда один, маленький чёрный маг с повреждённым сердцем и ледяными руками, и ему было страшно, хотя он не показывал этого, и холодно, хотя он привык. А теперь — теперь ему было тепло. Не от мантии. Не от камина. Не от зелий. От них.