Глава 22. Склеп

— Опять нежить, — простонал Рован, разворачивая свиток с заданием так, словно тот был пропитан ядом. — Опять. Нежить. Почему всегда нежить? Почему нельзя получить задание вроде «сопроводите принцессу на бал» или «проверьте качество вина в королевских погребах»? — Потому что ты маг, а не шут при дворе, — ответил Альден, уже застёгивая дорожную куртку. — Хотя разница, конечно, невелика. — Я её боюсь, — сказал Рован, и в его голосе шутка мешалась с чем-то настоящим, с тем честным признанием, которое он позволял себе только при своих. — Серьёзно. Мертвецы, которые ходят. Это противоестественно. Это мерзко. Мне каждый раз снятся кошмары потом. — Именно поэтому твои заклинания действуют ещё быстрее и действеннее, — сказал Альден, и это не было шуткой. — Страх — прекрасный ускоритель. Ты так стремишься, чтобы они легли обратно, что они ложатся, не успев подняться. Рован посмотрел на Альдена с выражением человека, получившего комплимент, замаскированный под оскорбление, и не уверенного, какая часть больше. — Собираемся, — сказал Эйвен, поднимаясь. — Полная выкладка: амулеты, зелья, ритуальные принадлежности. Финн — травы и противоядия, полный набор. Кейран — запечатывающие руны. Гарет... — Я знаю, — сказал Гарет. — Знаю, что знаешь. И главное, — Эйвен посмотрел на Рована, — карту не забудьте. — Один раз! — вспыхнул Рован. — Один раз мы забыли карту! — И бегали по окрестностям полдня, пытаясь найти кладбище, которое было в трёхстах шагах от дороги, — закончил Гарет. — За рощей! Его не было видно за рощей! — Его было видно с холма, на котором ты стоял. — Я смотрел в другую сторону! — Карту, — повторил Эйвен. Местность была глухой — из тех уголков королевства, куда дороги не столько вели, сколько терялись, превращаясь из утоптанных трактов в тропы, из троп — в намёки на тропы, из намёков — в ничего. Лес здесь был старым и тёмным, не тем уютным лесом академических окрестностей, а настоящей чащей — с деревьями, чьи стволы в три обхвата помнили времена, когда на этих землях не было ни дорог, ни деревень, ни людей. Заброшенный замок они увидели издалека — и он не понравился никому. Не руины — что-то хуже руин. Руины честны: они говорят «здесь было, и этого больше нет». Этот замок молчал. Его стены стояли — почерневшие, покрытые мхом и плющом, но целые. Башни — две из четырёх — ещё не обрушились, и их силуэты на фоне серого неба выглядели как обгорелые пальцы, указывающие в небо. Ворота — распахнуты, но не сорваны, словно кто-то ушёл и забыл закрыть за собой. И тишина. Полная, мёртвая, давящая тишина, в которой даже ветер замолкал, словно не решаясь войти. Склеп находился под замком — его вход, тяжёлая каменная дверь с полустёртыми рунами, был виден в основании западной башни. — Мне он не нравится, — сказал Рован. Он стоял чуть позади остальных, и его лицо — обычно живое, готовое к шутке — было неподвижным. Зелёные глаза обшаривали замок, двор, стены, и в них было то выражение, которое появлялось у Рована крайне редко: абсолютная серьёзность. — Он какой-то особенно мерзкий, — добавил он тихо. Эйвен стоял впереди, и его тьма — та ленивая, приглушённая тьма, которая обычно дремала, как кот, — была напряжена. Натянута. Каждая нить в нём звенела, как струна, задетая невидимым пальцем. Он чувствовал — не видел, не слышал, а чувствовал всем телом, всей тьмой, всем тем, что сделало его чёрным магом, — энергию этого места. Тяжёлую. Густую. Древнюю. Энергию смерти. Не ту, что оставляют неупокоенные — бледную, тоскливую, пахнущую сырой землёй и забвением. Это была другая смерть. Старая. Сознательная. Голодная. — Я согласен с Рованом, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, — здесь очень тяжёлая энергия смерти. Давайте начнём утром. Мне нужно время, чтобы... — Утром? — Альден посмотрел на небо. — Сейчас только немного после полудня. Нам хватит времени. Что нам тут, ночевать? — Альден... — Тенвальд, мы упокоили тридцать мертвецов на кладбище за одну ночь. Это склеп. Сколько там может быть? Эйвен посмотрел на него. Потом на склеп. Потом снова на Альдена. Он хотел сказать: что-то не так. Я чувствую что-то, чему нет названия в учебниках. Что-то старое и страшное. Нам нужно больше времени, больше подготовки, больше знания о том, что ждёт внизу. Но Альден уже шёл к входу, и Гарет шёл за ним, и Финн проверял сумку с зельями, и Кейран молча встал рядом с Эйвеном, и его тёмные глаза говорили: я тоже чувствую. Но мы вместе. — Хорошо, — сказал Эйвен. — Готовимся. Они готовились тщательно — как учили, как отработали на десятке предыдущих заданий. Амулеты защиты — на каждом, заряженные заранее. Заклинания рассеивания — сплетены и удерживаются наготове, как стрелы, натянутые на тетиве. Травы — сухие пучки серебряной полыни и белого чистотела, чей дым отгонял нежить, — в руках Финна, готового поджечь их. Ритуальные кинжалы — на поясах Эйвена и Кейрана, потому что упокоение древней нежити иногда требовало крови. Печать на входе в склеп была старой — очень старой, стёртой временем и дождями, но всё ещё державшейся. Эйвен провёл ладонью по камню, и его тьма коснулась печати, и он ощутил — как ощущают ожог, мгновенно, всем телом — мощь того, что было заперто внутри. Не надо, — прошептал голос внутри. Не Госпожи. Его собственный. Голос мальчика, который в восемь лет усмирил чёрный вихрь и знал, какова цена. Он вскрыл печать. Склеп уходил вниз — глубоко, гораздо глубже, чем должен был уходить обычный родовой склеп. Ступени были вырезаны в скале — широкие, отполированные временем, с желобками по краям, в которых когда-то текло масло для светильников. Сейчас желобки были пусты и сухи, и единственным светом был свет магии: серебристое сияние Эйвена впереди и мягкий белый огонь Альдена за ним. Шестеро спускались в тишине. Воздух становился холоднее с каждой ступенью — не тем холодом, к которому Эйвен привык, не холодом чёрной энергии, а другим: холодом места, из которого ушла жизнь. Каждый вдох был как глоток ледяной воды. Стены блестели от влаги, и в её каплях отражался серебристый свет, дробясь на тысячи мерцающих точек, отчего казалось, что они спускаются в звёздное небо, опрокинутое под землю. — Здесь глубоко, — прошептал Финн. — Слишком глубоко для обычного склепа. — Это не обычный склеп, — ответил Эйвен. Его голос был тихим, напряжённым, и тьма вокруг него двигалась — не лениво, не сонно, а настороженно, как двигается зверь, почуявший хищника крупнее себя. Они прошли первый уровень — пустые ниши, пустые саркофаги, открытые и разграбленные давным-давно. Второй — коридор, сужающийся, с потолком, нависающим так низко, что Гарету пришлось пригнуться. Третий — зал, круглый, с колоннами, и здесь... Здесь Эйвен остановился. Тьма внутри него взвыла — беззвучно, но так, что Кейран, шедший рядом, вздрогнул и схватился за стену. Потому что за колоннами, в глубине зала, в темноте, которую не мог пробить даже серебряный свет, — было что-то. Не нежить. Не мертвец. Не призрак и не тень. Что-то, что было мертво так давно, что смерть стала его жизнью. — Нам нужно уходить, — сказал Эйвен. Его голос был спокоен. Абсолютно спокоен. И именно это спокойствие — не крик, не шёпот, а ровный, контролируемый голос человека, который видит опасность и знает ей имя — заставило всех замереть. — Нам нужно уходить и запечатать склеп, — повторил он, уже отступая, уже разворачиваясь, и его рука нашла руку Кейрана и сжала. — Здесь древний лич. Мы его не одолеем. Секунда тишины. Одна секунда, в которую вместилось всё: понимание, страх, расчёт, решение. — Отходим, — сказал Альден. Мгновенно. Без споров, без вопросов, без «ты уверен?». Четыре года рядом с Эйвеном научили его одному: когда Тенвальд говорит «уходим» этим голосом — ты уходишь. Они начали отступать — медленно, не поворачиваясь спиной к залу, шаг за шагом, ступень за ступенью. Гарет — последним, лицом к темноте, щит наготове. Финн — впереди, освещая путь наверх. Рован — рядом с Финном, и его руки дрожали, но заклинания на кончиках пальцев не дрожали. Кейран — рядом с Эйвеном, их тьма переплеталась, создавая стену между ними и тем, что лежало в глубине. Они почти добрались до первого уровня, когда лич их почуял. Это было похоже на то, как просыпается вулкан. Сначала — дрожь. Едва ощутимая, как рябь на воде от брошенного камня. Стены склепа вздрогнули. Капли влаги замерли, повисли в воздухе, как маленькие хрустальные шарики, а потом упали, все разом, и звук их падения был как тысяча колокольчиков, звенящих разом. Потом — холод. Не тот, к которому привыкли чёрные маги. Холод мертвеца, холод могилы, холод того, что не должно существовать и существует вопреки всему. Он ударил волной — снизу, из глубины, — и Финн задохнулся, и Рован побелел, и даже Альден, чья белая энергия грела его изнутри, как печь, почувствовал, как ледяные пальцы сжали его рёбра. А потом из темноты потянулись щупальца. Не физические — энергетические. Потоки чёрной, гнилой, извращённой энергии, которая когда-то была магией, а теперь стала чем-то иным: голодом. Чистым, незамутнённым, вечным голодом мёртвого, который хочет жить. Щупальца ползли по стенам, по потолку, по ступеням — тёмные, маслянистые, пульсирующие, — и за ними оставался запах, от которого перехватывало горло: сладковатый, тяжёлый, запах разложения и старой крови. И миазмы — невидимые, но осязаемые облака смертоносной энергии, от которых трескались амулеты на груди и тускнели защитные руны. — Щит! — крикнул Эйвен. Они с Альденом ударили одновременно — без слов, без договорённости, на чистом инстинкте четырёх лет бок о бок. Тьма и свет. Серебро и золото. Двойной щит встал поперёк коридора — не просто щит, а стена, сплетённая из двух энергий, из двух магий, из двух воль, направленных к одной цели: не пустить. За щитом бесновалась смерть. Щупальца ударили в стену — и стена содрогнулась, но выстояла. Ударили снова — с яростью, с голодом, с тупой, нечеловеческой настойчивостью создания, у которого впереди вечность и которое может бить снова и снова, потому что у мёртвых не бывает усталости. Миазмы обтекали щит, искали щели, пробовали края на прочность — и там, где они касались камня, камень чернел и крошился. — Держим и отходим! — голос Эйвена звенел сталью. — Не останавливаемся! Гарет — прикрой фланги! Кейран — усиль мою сторону! Рован, Финн — наверх, расчистите выход! Они отступали. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Медленно — мучительно медленно, потому что щит нужно было двигать вместе с собой, а лич давил, давил, давил, и каждый шаг назад давался как десять шагов вперёд. Эйвен чувствовал, как тьма в нём горит — не серебром, а белым огнём, — и сердце стучало слишком быстро, слишком неровно, и в висках пульсировала боль, и он знал, что долго не выдержит, и знал, что выдержит столько, сколько нужно. Рядом Альден горел — белый огонь хлестал из него потоком, мощным, ослепительным, жадным до битвы, и его лицо было яростным, прекрасным в своей ярости, и он держал свою половину щита так, как держат меч — не защищаясь, а угрожая. Кейран встал за спиной Эйвена и вплёл свою тьму в его — тяжёлую, плотную, горную, — и щит стал толще, крепче, и щупальца на мгновение отпрянули, словно обжёгшись. Гарет прикрывал фланги — его собственные щиты, матово-белые, непробиваемые, стояли по бокам коридора, отсекая миазмы, которые пытались обойти двойной щит по стенам. Они добрались до выхода. Снаружи бесновался ад. Буря, не природная, обрушилась на замок и окрестности, как кулак обезумевшего великана. Ветер рвал деревья с корнем — вековые стволы трещали и падали с грохотом, от которого дрожала земля. Камни — обломки стен, куски скальной породы — летали в воздухе, как пущенные из пращи, беспорядочно, смертоносно. Небо потемнело, хотя до заката было далеко, и в этой неестественной тьме метались сполохи — грязно-зелёные, болезненные, как гной в ране. Энергия лича — разбуженного, разъярённого, рвущегося из-под земли — била фонтаном из входа в склеп и растекалась по земле, отравляя всё, чего касалась. Трава чернела. Плющ на стенах замка свернулся и опал мёртвыми листьями. Воздух пах железом и гнилью. — Мы должны его запечатать! — прокричал Эйвен сквозь рёв бури. Ветер рвал его голос, уносил слова, и он кричал снова, вкладывая в крик не только голос, но и тьму, и она несла слова к каждому из пятерых. — Если он вырвется — он уничтожит всё в радиусе дневного перехода! Деревни! Людей! — Печать! — крикнул Альден в ответ. Его золотые волосы бились на ветру, как знамя, и белая энергия вокруг него полыхала так ярко, что на него было больно смотреть. — Мы с тобой! Двойная печать! Остальные — прикрытие! Гарет не ответил — он уже ставил щит. Огромный, куполом, над всеми шестерыми — но не от лича, а от бури. Камень размером с голову ударил в щит и разлетелся осколками. Дерево — целое дерево, вырванное с корнем, — пролетело над ними и врезалось в стену замка с грохотом, от которого содрогнулась земля. Рован стоял рядом с Гаретом, и его руки были подняты, и белая энергия текла из них — не заклинанием, не потоком, а подпоркой, усилением, как контрфорс усиливает стену. Его лицо было серым от страха, и его зубы стучали, но его магия была ровной, безотказной, безупречной — потому что Рован боялся, и именно поэтому его магия работала лучше, чем когда-либо. Финн стоял в центре, под защитой двух щитов, и его руки были заняты — склянки, травы, повязки, — он готовился к тому, что будет после, потому что Финн всегда думал о том, что будет после. Кейран держал периметр — его тьма стояла стеной по краям купола Гарета, отсекая миазмы, которые ползли по земле, как чёрная вода. А в центре — Эйвен и Альден. Лицом к лицу. Чёрные глаза и синие. Они не говорили. Слова были не нужны — четыре года, тысяча ночей, десять тысяч взглядов, сотня ссор и тысяча примирений создали между ними язык, для которого не нужны звуки. Эйвен поднял правую руку. Альден поднял левую. Их ладони встретились — ледяная и горячая — и они почувствовали друг друга, как чувствуют два берега одной реки. Эйвен достал ритуальный кинжал — фамильный, привезённый из замка в горах, с клинком из чёрной стали, холодным, как зимняя ночь. Альден достал свой — светлый, с белой рукоятью, академический, выданный на третьем курсе. Они провели лезвиями по ладоням — одновременно, не сговариваясь, не отводя глаз друг от друга. Боль — короткая, острая. Кровь алая, горячая выступила и потекла по пальцам, смешиваясь, когда они снова соединили руки. Кровь потекла вниз — тонкой струйкой, на камень, на порог склепа, — и там, где она падала, камень зашипел, и от него пошёл пар, и в паре заклубилось что-то: не цвет, не свет, а сила. Чистая, первозданная сила двух магов, отданная добровольно, вплетённая в кровь. Они начали плести. Эйвен вёл тьму — серебристую, лунную, — и она выходила из него вместе с кровью, окрашиваясь в алый, становясь чем-то новым, чем-то, у чего нет названия в учебниках. Кипящее серебро, переплетённое с красным, — живое заклинание, растущее как кристалл, как дерево, как песня. Альден вёл свет — белый, золотой, ослепительный, — и он выходил из него потоком, подхватывал кровь, вбирал её, и золото мешалось с алым, и кипящее золото переплеталось с кипящим серебром, и две силы, два языка, два мира сплетались в одно. Печать росла. Круг — от порога склепа вправо, по камню, по земле, по корням мёртвых деревьев. Руны — не заученные, не из книг, а рождающиеся в момент плетения, продиктованные не знанием, а необходимостью. Кровь и сила, тьма и свет, серебро и золото — всё это текло из двух магов, из двух ладоней, сжатых вместе, и ложилось на землю линией, от которой шёл жар и холод одновременно. Лич бился. Чуял. Знал, что его запирают, что дверь закрывается, что вечность, которую он провёл, ожидая — жертву, кровь, жизнь, — ускользает. Щупальца рвались из склепа — яростнее, отчаяннее, — и миазмы густели, и буря выла, и камни летели, и Гарет с Рованом держали купол на пределе, скрипя зубами. У Эйвена темнело в глазах. Сердце. Проклятое, повреждённое, упрямое сердце, которое четыре года билось ровно, которое целители каждый семестр называли «стабильным», — сердце подводило. Он чувствовал, как оно спотыкается, сбивается с ритма, как музыкант, потерявший такт. Тьма текла из него слишком быстро, забирая слишком много, и кровь текла из ладони, и мир вокруг плыл, и Альден рядом тоже дышал тяжело, хрипло, и его лицо было белым, и пот стекал по вискам, и его каналы горели — Эйвен чувствовал их жар через сомкнутые ладони. Я не могу остановиться. Если круг не замкнётся — всё было зря. Он вырвется. Он убьёт их. Он убьёт Альдена, Гарета, Рована, Финна, Кейрана. Он убьёт деревни за лесом. Он убьёт всех. Я не могу быть слабым. Я не могу подвести Альдена. Он держит свою половину. Я должен держать свою. Круг был замкнут на три четверти. Ещё четверть. Ещё несколько шагов. Ещё несколько ударов сердца, которых у него, может быть, не осталось. Госпожа. Он позвал — не вслух, не словом, а всем собой, тем способом, которым звал её с восьми лет, которым звал в ту страшную ночь, когда тьма пожрала его отца, которым звал каждый раз, когда мир становился слишком тяжёлым для мальчика с ледяными руками и горящим сердцем. Госпожа, мне нужна помощь. Я должен спасти их. Я должен замкнуть круг. Я не могу быть слабым. И Чёрная Госпожа откликнулась. Она пришла — не во сне, не в видении, а наяву, здесь, сейчас, в рёве бури и грохоте камней, в запахе крови и смерти, в мире, который трещал по швам. Она пришла — и мир замер. Не время. Не буря. Не лич. Замер — Эйвен. Внутри. В самой глубине, там, где тьма и свет ещё не разделились, там, где бьётся то, что делает человека — человеком. Он увидел её — или почувствовал, или стал ею на одно мгновение, — прекрасную деву в чёрном плаще, усыпанном звёздами, с глазами, в которых горела вселенная, с руками, которые когда-то гладили его по волосам и говорили «потерпи, маленький мой». Ты позвал, — сказала она. Не словами. Тем, что глубже слов. Я должен спасти их. Знаю. Мне не хватает силы. Знаю. Поэтому я здесь. И она дала ему крылья. Тьма — его тьма, серебристая, лунная, та, что текла по жилам как ледяная река, та, что горела звёздами на кончиках пальцев, та, что была его проклятием и его даром, — тьма хлынула из него. Из спины, из лопаток, из того места, где кости ближе всего к коже, — хлынула потоком, неудержимым, как река, прорвавшая плотину, и развернулась за его спиной двумя огромными крыльями. Серебристо-чёрными. Мерцающими. Живыми. Крылья тьмы — дар Чёрной Госпожи, знак того, что маг перешагнул грань между обычным и высшим, между силой и мастерством, между тем, кто использует тьму, и тем, кто есть тьма. Боль исчезла. Холод исчез. Слабость, и дрожь, и тьма перед глазами — всё исчезло, как исчезает ночь при первом луче солнца, только наоборот: тьма поглотила слабость и выпустила силу. Сила хлынула в него — чистая, безбрежная, бездонная, как ночное небо, и сердце — повреждённое, израненное, упрямое — застучало ровно. Не выздоровело. Не исцелилось. Но — держалось. Госпожа держала его, как держат ладонями хрупкий сосуд, — нежно, бережно, непреклонно. Альден рядом — Альден, чья рука была сжата в руке Эйвена, чья кровь текла вместе с его кровью — почувствовал. Вздрогнул. Повернул голову и увидел крылья — огромные, серебристо-чёрные, развернувшиеся за спиной его друга, как паруса корабля, поймавшего ветер, — и его синие глаза расширились, и его губы разомкнулись, но он не сказал ничего. Только сжал руку Эйвена крепче. И его собственная сила — белая, золотая, горящая — вспыхнула ярче, словно отвечая. Они замкнули круг. Последняя четверть — в десять ударов сердца. Кипящее золото и сияющее серебро слились, сомкнулись, стали одним — и круг печати вспыхнул, и руны загорелись, и земля вздрогнула, и из склепа донёсся звук, который невозможно описать словами: вой, и стон, и скрежет, и тишина — всё разом, всё в одном мгновении. Печать встала. И Эйвен упал. Его крылья растаяли. Его глаза закатились. Его тело обмякло, и если бы Альден не держал его за окровавленную руку, он рухнул бы лицом в грязь. Альден подхватил его. Или попытался — потому что в ту же секунду его собственные ноги подогнулись, и мир перед глазами поплыл, и белый огонь в нём погас, и он успел только одно: притянуть Эйвена к себе, чтобы тот не упал на камни. Они упали вместе. Чёрный и белый. На холодную, мёртвую землю, у порога склепа, запечатанного навечно. Буря стихла мгновенно. Как будто кто-то задул свечу. Ветер — умолк. Камни — перестали летать и попадали на землю с глухим стуком. Деревья — те, что ещё стояли, — замерли. Небо начало светлеть, и серый, болезненный полумрак сменился обычным пасмурным днём, и тишина, наступившая после бури, была такой полной, такой оглушительной, что в ней было слышно, как Финн дышит — часто, неровно, — и как Гарет медленно, медленно опускает щит, и как Рован садится на землю, потому что его ноги больше не держат. — Финн! — крикнул Кейран, и это был первый раз за всё время, когда кто-то слышал, как Кейран кричит. Финн уже бежал. Упал на колени рядом с двумя неподвижными телами, и его руки делали то, чему их учили: проверяли пульс, дыхание, зрачки. — Альден — жар, обожжённые каналы, без сознания, стабилен, — он говорил быстро, точно, без эмоций, как говорят целители в бою, откладывая чувства на потом. — Эйвен... Он замолчал. Его пальцы лежали на шее Эйвена — там, где пульс должен был биться ровно и сильно, — и они чувствовали... почти ничего. Тонкое, нитевидное биение, слабое, как последнее дрожание струны. — Эйвен — сердце, — сказал Финн, и его голос дрогнул, и он стиснул зубы и не позволил ему дрогнуть снова. — Слабый пульс. Неровный. Дыхание поверхностное. Он холодный... очень холодный. Мне нужны грелки. Горячая вода. Стимулирующее зелье, но не больше двух капель, каналы могут не выдержать. И... — Он посмотрел на Кейрана, на Гарета, на Рована. — И помощь. Настоящая помощь. Мне одному его не вытянуть. Наставники прибыли через час. Вырвавшаяся энергия лича была так сильна, так ощутима даже на расстоянии, что в академии её почувствовали — как землетрясение, как удар грома среди ясного неба. Нокс почувствовала первой — потому что тьма говорила с ней так же, как говорила с Эйвеном, и в тот момент, когда лич проснулся, она вскочила из-за стола, опрокинув чернильницу, и уже бежала к дверям. Дейл — следом. Сторм — следом за Дейлом, потому что у Сторма было чутьё на опасность, выработанное двадцатью годами на поле боя. С ними — два целителя, белые маги с серьёзными лицами и тяжёлыми сумками. Они нашли шестерых у входа в склеп. Четверо — на ногах. Измотанные, бледные, но на ногах. Гарет стоял, привалившись к стене, и его руки висели как плети — он отдал всё, что мог, щиту, и его энергия была выжата досуха. Рован сидел на камне, обхватив колени, и его лицо было серым, и зелёные глаза — пустыми от усталости. Кейран стоял над двумя лежащими телами — прямой, неподвижный, и его тьма — последние остатки, последние капли — окутывала их, тонкая, как дыхание, как последняя нить, удерживающая мир от распада. Финн — на коленях рядом с Эйвеном, с флаконами в руках, с побелевшим лицом. Двое — на земле. Рядом, плечом к плечу, как всегда — и в башне, и на привалах, и здесь, на краю жизни. Нокс подошла к склепу. Посмотрела на печать. Круг — замкнутый, безупречный, горящий мягким сиянием, в котором серебро и золото были неразделимы, как вдох и выдох, как день и ночь, как тьма и свет. Кровь двух магов — чёрного и белого — преобразовалась в чистое магическое серебро, живое, пульсирующее, мерцающее в такт биению двух сердец, которые сейчас едва бились. — Печать крови, — сказала Нокс. Тихо. Почти шёпотом. — Смешанная. Чёрная и белая кровь. Двойное плетение. Она повернулась к Дейлу. Их глаза встретились. — Давно никто не создавал такой печати, — сказал Дейл. — Давно никому не приходилось, — ответила Нокс. И в её голосе — низком, ровном, хриплом — было что-то, чего её ученики никогда не слышали. Страх. Не за печать. За того, кто её создал. Целители работали быстро. Альден — жар, обожжённые каналы, истощение. Серьёзно, болезненно, но не смертельно. Белая энергия, хлынувшая из него потоком во время печати, опалила его собственные каналы изнутри, как огонь опаляет трубу, через которую проходит слишком долго и слишком яростно. Больно. Долго заживать. Но каналы — целы, тело — крепкое, молодое, оно справится. Эйвен... Эйвен чуть дышал. Его кожа была холодной — не просто холодной, а ледяной, такой, какой бывает кожа у тех, кого достали из горной реки зимой. Губы — синие. Пальцы — белые. Пульс — нитевидный, едва ощутимый, с паузами, от которых у целителя, державшего его запястье, белели костяшки. Сердце. Проклятое сердце, повреждённое в восемь лет, израненное снова — получив крылья, получив силу, пропустив через себя поток, для которого не было создано, оно надорвалось, сбилось, как часы, у которых сломалась пружина, и теперь билось слабо, неровно, с пропусками, которые длились вечность. Два целителя с трудом стабилизировали его — вливали в него белую энергию, каплю за каплей, осторожно, как вливают воду в пересохший колодец, боясь обрушить стенки. Его тело принимало энергию плохо — чёрное отторгало белое, как всегда, как у всех чёрных магов, — но другого выбора не было. — Везём обоих в академию, — сказал старший целитель. — Немедленно. Лазарет. Полный покой. И... — Он посмотрел на Нокс. — Молитесь. Я не знаю, что ещё можно сделать. *** Лазарет академии был тихим местом — длинный зал с высокими окнами, через которые лился мягкий свет, с белыми кроватями, с запахом трав и чистого полотна. Здесь лечили всё — от сломанных рук до обожжённых каналов, от простуд до проклятий. Здесь были лучшие целители королевства, лучшие зелья, лучшие условия. Для Альдена этого было достаточно. Для Эйвена — нет. Альдена уложили на кровать, напоили зельем — горьким, обжигающим, от которого он скривился даже в беспамятстве, — и оставили спать. Обожжённые каналы не лечились магией — магия могла навредить ещё больше, — только время, покой и зелья. Через неделю он будет на ногах. Через две — сможет колдовать. Через месяц — забудет, что это случилось. Эйвена уложили на соседнюю кровать. Обложили грелками — горячими камнями, обёрнутыми в ткань, — потому что его тело было таким холодным, что простыни, которыми его укрыли, покрылись инеем. Влили две капли укрепляющего зелья — только две, больше его измученное тело не приняло бы. Целитель прощупал пульс. Ещё раз. Ещё. — Если доживёт до утра, — сказал он тихо другому целителю, — есть шанс. Если. Альден проснулся ночью. Жар. Голова раскалывалась — не болела, а именно раскалывалась, как если бы кто-то вбил клин между его висками и медленно, методично поворачивал. Тело горело — каждый энергетический канал, от кончиков пальцев до основания черепа, пульсировал тупой, ноющей болью, как обожжённая кожа, и каждое движение отзывалось вспышкой, от которой темнело в глазах. Он лежал, глядя в потолок лазарета — белый, с тенями от лунного света, падающего через высокие окна, — и пытался вспомнить. Склеп. Лич. Печать. Кровь. Серебро и золото. Крылья... Крылья. Он повернул голову — медленно, осторожно, потому что мир при каждом движении кренился, как палуба корабля в шторм, — и увидел. На соседней кровати — в трёх шагах, рукой подать — лежал Эйвен. Неподвижный. Бледный — нет, не бледный: белый, как мел, как снег, как мрамор надгробий, мимо которых они ходили по кладбищу несколько месяцев назад. Его чёрные волосы — распущенные, разметавшиеся по подушке — делали его лицо ещё белее, как рамка из ночи вокруг лунного диска. Его губы были синими. Его дыхание... Альден прислушался. И не услышал. Потом — услышал. Тихое. Такое тихое, что нужно было задержать собственное дыхание, чтобы различить. Поверхностное. Дыхание человека, который не столько дышит, сколько помнит, как это делается. Альден сел. Мир качнулся, и жар ударил в голову, и он стиснул зубы и переждал. Встал. Его ноги были ватными, а пол — ледяным, и каждый шаг отдавался болью во всём теле, но он шёл, потому что три шага — это не расстояние. Он остановился у кровати Эйвена. Посмотрел на него сверху вниз. Грелки остыли. Камни, которыми его обложили, отдали своё тепло и лежали мёртвым грузом. Одеяло сбилось. И Эйвен лежал — в холоде, в темноте, один, — и его тело было таким холодным, что воздух над ним, казалось, мерцал, как мерцает воздух над льдом. Альден протянул руку и коснулся его. Ледяной. Как камень зимой. Как горная река. Как сама смерть. — Сумасшедший чёрный маг, — прошептал Альден. Его голос дрогнул. Его рука дрогнула. И жар, и боль, и гордость, и броня, выстроенная за шестнадцать лет, — всё дрогнуло и осыпалось, как осыпается штукатурка со старой стены, обнажая кирпич. Ему было страшно. Так страшно, как не было ни в склепе, ни в буре, ни перед лицом лича. Потому что лич был врагом, и врага можно победить. А это — это было не враг. Это было тихое, ровное, неостановимое угасание единственного человека, без которого мир Альдена Валерона не имел смысла. Он забрался к нему в кровать. Осторожно — так осторожно, как никогда в жизни ничего не делал, — он лёг рядом. Кровать была узкой, больничной, не предназначенной для двоих, но Альден был не из тех, кого останавливают такие мелочи. Он уложил Эйвена — поправил подушку, натянул одеяло на обоих — и лёг так, чтобы его горячий лоб касался холодного лба чёрного мага. Жар встретил лёд. Огонь встретил зиму. И в точке, где они соприкоснулись — лоб ко лбу, кожа к коже, — что-то произошло. Не магия. Не заклинание. Что-то проще, и древнее, и сильнее любой магии: тепло живого тела, отданное тому, кто в нём нуждается. Альден взял ледяные руки Эйвена в свои — обжигающие, пылающие жаром, — и сжал. Пальцы Эйвена были как сосульки — тонкие, негнущиеся, мёртвенно-белые. Альден обхватил их, обернул своими ладонями, поднёс к груди — туда, где его собственное сердце билось быстро и горячо. — Как же хорошо, — прошептал он. Потому что жар, который жёг его изнутри — мучительный, изматывающий, от которого хотелось содрать с себя кожу, — этот жар наконец нашёл выход. Потёк из него — через руки, через лоб, через каждую точку, где его тело касалось тела Эйвена, — и уходил в ледяной холод, растворяясь в нём, согревая его, как весна согревает промёрзшую землю. А холод Эйвена — тот смертный, нечеловеческий холод, который ни грелки, ни зелья, ни целители не смогли одолеть, — этот холод потёк в Альдена, и жар принимал его, и боль отступала, и баланс, хрупкий, невозможный, идеальный баланс между огнём и льдом, — устанавливался сам собой. Альден уснул, спокойно, мирно, с ледяными пальцами Эйвена, сжатыми в своих горячих ладонях, с горячим лбом, прижатым к холодному лбу, с ровным дыханием, которое становилось всё глубже и всё спокойнее. Целитель пришёл на рассвете. Он вошёл тихо — привычка, выработанная годами работы с теми, кого нельзя будить, — и остановился у порога. Посмотрел на кровать Альдена — пустую, со сбитым одеялом. Посмотрел на кровать Эйвена. Там лежали двое. Альден — на боку, свернувшись вокруг Эйвена, как большой золотой зверь, греющий своего детёныша. Его лоб прижат к чужому лбу, его руки сжимают чужие руки, его тело — длинное, горячее, живое — отдаёт тепло с щедростью, на которую способны только те, кто не умеет отдавать наполовину. Эйвен — в его руках, его пальцы, которые вчера были мёртвенно-белыми, теперь сжимали руки Альдена с силой, которой не должно было быть у человека, едва не умершего ночью. Его лицо — по-прежнему бледное, но не мертвенное: бледное, как бывает у спящих чёрных магов, у тех, кто носит зиму в крови. Его губы... Целитель шагнул ближе. Посмотрел. Его губы были розовыми. Не синими. Розовыми. Живыми. Целитель прижал пальцы к шее Эйвена — осторожно, не потревожив сон. Пульс. Тихий, но ровный. Не нитевидный — слабый, да, но ровный. Ритмичный. Дыхание — глубокое. Спокойное. Дыхание человека, который спит. Просто спит. Жар Альдена спал. Лоб — тёплый, не горячий. Каналы — всё ещё воспалены, но температура ушла, и это было невозможно, потому что зелье, которое ему дали, не могло подействовать так быстро, и магией его не лечили. Целитель стоял и смотрел на двух юношей, чёрного и белого, которые лежали, вцепившись друг в друга, как две половины одного целого, и которые за одну ночь сделали друг для друга то, чего не смогли сделать ни зелья, ни грелки, ни лучшие маги королевства. Он вышел из палаты тихо, как вошёл. Закрыл дверь. И позволил им спать.