Глава 26. Пять комнат

Холм был тот же. Дуб — тот же. Солнце, пробивающееся сквозь листву, рисующее на траве подвижные узоры из света и тени, — то же самое. И они — те же. И не те же. Совсем не те. Пять лет назад шестеро мальчишек приехали в академию — испуганных, гордых, одиноких, не знающих друг друга. Сейчас на холме сидели шестеро юношей, почти мужчин, с крыльями и шрамами, с силой и знанием, с историей, которую не перескажешь в двух словах и которую не нужно пересказывать, потому что все шестеро её помнят. Свитки были разложены — по привычке, по традиции, потому что подготовка к экзаменам на этом холме стала ритуалом, а ритуалы важны, даже если экзамены уже не пугают. Корзина с едой — последняя посылка Хельги, пироги и засахаренные вишни Бригит, — стояла посередине, и Рован уже дважды запускал в неё руку. Но свитки лежали нетронутыми. Сегодня они не готовились. Сегодня они говорили о том, что будет после. — Через месяц, — сказал Рован, лёжа на спине и глядя в небо сквозь листву дуба, — через месяц нас здесь не будет. Через месяц этот холм будет просто холмом. Башня будет просто башней. И комната шесть будет просто комнатой. Никто не ответил. Тишина была не пустой — полной. Полной того, о чём все думали и никто не хотел говорить первым. — Присяга, — сказал Гарет. — Сначала — присяга. — Да, — кивнул Эйвен. — Все пройдём присягу. Поклянёмся откликнуться, если королевство позовёт. Присяга — древний ритуал, обязательный для каждого мага, завершившего обучение. Не выбор — закон. Каждый маг, белый и чёрный, склоняет колено перед символом короны и клянётся: если королевство призовёт — он придёт. Не рабство — долг. Не цепь — нить, связывающая одарённых с миром, который дал им силу. Между призывами маг свободен: живёт как хочет, служит кому хочет, идёт куда хочет. — А после присяги, — продолжил Рован, и его голос был непривычно тихим, — каждый — своей дорогой. Снова тишина. Эйвен сидел у корней дуба, привалившись спиной к стволу, с кружкой чая, которая давно остыла, но которую он продолжал держать — по привычке, потому что кружка в руках была якорем, точкой опоры, чем-то знакомым в мире, который менялся. — Я возвращаюсь домой, — сказал он. Просто. Без колебаний. Как говорят о том, что решено давно, решено не сегодня и не вчера, а в тот день, когда восьмилетний мальчик услышал от дяди: «Ты теперь глава дома». — Я глава рода, — продолжил он. — У меня нет выбора. Есть замок, есть земли, есть деревни, которые зависят от нашей семьи. Дядя Бранд управляет всем уже десять лет, и он устал, хотя никогда в этом не признается. Торвин помогает ему, но Торвин — не маг, а роду нужен маг. Марет и Бригит стареют. Окрестности нужно защищать от нежити. Люди ждут. — Он помолчал. — И я скучаю. По горам, по замку. По витражным окнам и горячим источникам. По Хельге и её пирогам. По Мирене и её безумным затеям. По дому. Он сказал «по дому» — и его голос дрогнул. Чуть-чуть. Едва заметно. Но пятеро, сидевших рядом, услышали, потому что за пять лет научились слышать то, что Эйвен не говорит. — Я всегда хотел вернуться, — добавил он тихо. — Я знал, что вернусь. Но... Он не закончил. Посмотрел на них — на каждого, по очереди, медленно, как запоминая, — и в его чёрных глазах было то, что он не умел и не хотел прятать: боль. Тихая, ноющая боль расставания, которое ещё не случилось, но которое уже было реальным, уже ощущалось, как ощущается приближение зимы по первому холодному ветру. — Тяжело, — сказал он. — Будет тяжело. — У меня тоже нет выбора, — сказал Альден. Он сидел рядом с Эйвеном — как всегда, плечом к плечу, — и его голос был ровным, но в нём звучала нотка, которую шестёрка знала хорошо: горечь. Не яркая, не яростная, а глухая, застарелая, как боль в зубе, к которой привык. — Кристиан уже написал, — продолжил он. — Дважды за последний месяц. Для него это практически истерика. Он ждёт — нет, он требует, чтобы я вернулся и возглавил отряд боевых магов. Отряд боевых магов дома Валерон, — он произнёс это с интонацией, в которой титул звучал как диагноз. — Не знаю, почему он считает, что боевые маги будут подчиняться мне. Я только закончил академию. Мне шестнадцать. Там — взрослые мужчины, ветераны, которые воевали, когда я ещё учился завязывать шнурки. — Они будут тебе подчиняться, — сказал Эйвен. — С чего бы? — Потому что ты — Альден Валерон. Потому что у тебя золотые крылья. Потому что ты — второй ученик академии пять лет подряд и лучший боевой маг своего потока. И потому что когда ты входишь в комнату, люди выпрямляются. Это не выучишь. Это — или есть, или нет. У тебя — есть. Альден посмотрел на него. Долго. Потом отвернулся, и кончики его ушей порозовели, и он не сказал «спасибо», но Эйвен и не ждал. — Кристиан, — сказал Альден, глядя на горизонт, — никогда не был мне братом. Кристиан — это... обязательство. Долг. Фамилия. Он вырастил меня, и я ему благодарен, но он вырастил меня так, как растят наследника, а не ребёнка. И теперь ждёт возврата вложений. — Но я поеду, — сказал Альден. — Потому что это мой дом. И потому что мать и отец отдали за него жизнь. И потому что кто-то должен. Он помолчал и добавил — тише, только для Эйвена, хотя слышали все: — И потому что если я не возглавлю этот отряд, его возглавит кто-то, кому я не доверяю. А мои маги заслуживают лучшего. Мои маги. Он сказал это — и сам удивился. И не стал поправлять. — Я еду домой, — сказал Гарет. Он сказал это так, как говорил всё, — спокойно, уверенно, с той непоколебимой ясностью, которая была его даром и его сутью. Для Гарета Ольмира не существовало мучительного выбора между долгом и желанием, потому что его долг и его желание совпадали. — Поместье. Земли. Мать. Сёстры. — Он загибал пальцы, и в каждом слове звучала нежность, которую он не скрывал и не стеснялся. — Сёстры уже невесты, им нужен старший брат. Мать устала справляться одна. Земли нуждаются в хозяине, который может и забор починить, и нежить прогнать. — Он улыбнулся. — Я буду тем самым магом, которого придворные маги хотят видеть рядом в бою. Только бой будет с сорняками и протекающей крышей. — Гарет, — сказал Рован, — ты самый здоровый из нас. Психически. Я хочу это зафиксировать. — Зафиксировано, — кивнул Гарет. — Я остаюсь, — сказал Финн. Он сидел в своём обычном углу — с блокнотом, с пером, с маленьким флаконом, который поглаживал по привычке. Его голос был тихим, но уверенным — той уверенностью, которая приходит, когда человек точно знает, где его место. — Наставница предложила мне продолжить целительские практики. Здесь, в академии. Зельеварение, лечебное дело, исследования. — Его серые глаза блестели. — Я хочу довести свои рецептуры до совершенства. Восстанавливающий эликсир для повреждённых каналов — он работает, но его можно улучшить. Обезболивающее — можно сделать мягче. И я хочу... — он замялся, потом продолжил твёрже, — я хочу, чтобы ни один маг не умирал от того, что для него не нашлось подходящего зелья. — Финн, — сказал Альден, — ты будешь величайшим целителем этого королевства. Я говорю это не для красного словца. Я говорю это как человек, который обжигал свои каналы дважды и оба раза пил твои зелья. Финн покраснел. Опустил глаза. Потом поднял и улыбнулся — той улыбкой, которая пять лет назад была робкой и неуверенной, а теперь была тихой и сияющей. — А вот у меня, — сказал Рован, и его голос приобрёл тот оттенок, который означал, что он одновременно серьёзен и не серьёзен, и никто не может определить пропорцию, — у меня — приключение. Он сел. Посмотрел на них — зелёные глаза хитрые и одновременно тёплые. Подбирал слова — что само по себе было зрелищем, потому что Рован обычно не подбирал слов, а просто вываливал все, что были. — Мне предложили... службу, — сказал он. — Которую не называют. Пауза. Пять пар глаз. Понимание пришло не сразу — а когда пришло, пришло одновременно. — Тайная разведка, — сказал Гарет. — Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, — ответил Рован с невинным лицом. — Но если бы это была тайная разведка — а я не говорю, что это она, — то я бы сказал, что это будет увлекательно. Невероятно, фантастически, безумно увлекательно. — Рован, — сказал Эйвен, — тайная разведка предполагает, что ты умеешь хранить тайны. — Я прекрасно храню тайны! Вы знаете мою фамилию? Тишина. — Нет, — сказал Альден. — За пять лет ты не назвал её ни разу. — Вот, — Рован откинулся на траву с видом триумфатора. — Пять лет. Ни разу. И вы — лучшие маги своего поколения, между прочим — не смогли узнать. Мне кажется, это характеристика получше любого рекомендательного письма. Они молчали. Потом Эйвен сказал: — Будь осторожен. — Буду. — Нет. Рован. Будь осторожен. По-настоящему. Пообещай. Рован посмотрел на него. Зелёные глаза — без шуток, без масок. Просто — Рован. Настоящий. — Обещаю, — сказал он. — Я остаюсь, — сказал Кейран. Он сидел у окна — нет, не у окна, под деревом, но так, как сидел у окна в башне: чуть в стороне, лицом к горизонту, с тем выражением тихого присутствия, которое было его даром. — Нокс предложила мне личное ученичество, — продолжил он. — Полное. Не наставничество — ученичество. Она сказала... Он замолчал. Кейран редко повторял чужие слова — как будто слова, пройдя через него, теряли что-то важное. Но сейчас он попробовал. — Она сказала, что я ещё не готов уйти. Что моя тьма глубже, чем я думаю, и мне нужно время, чтобы достичь дна. И что она хочет быть рядом, когда я его достигну. — Это самое длинное, что Нокс когда-либо говорила, — заметил Рован. — Для неё — да, — согласился Кейран. И тень улыбки тронула его губы. Эйвен протянул руку — через траву, через солнечный свет, — и их ладони встретились. Тёмная и тёмная. По связи, которая была глубже дружбы, прошла волна. Не прощание — обещание. Мы связаны. Расстояние — ничего не значит. Кейран сжал его руку. Один раз. Крепко. И отпустил. Тишина. Долгая. Тёплая. Последняя — такая, на этом холме, в этом составе, в этом мире, который через месяц перестанет существовать. — Значит, — сказал Рован, и его голос был ровным, без шуток, без масок, — значит, всё. Разъезжаемся. Кто куда. Никто не ответил. Ветер шевелил листья дуба. Солнце ползло по траве. — У меня большой замок, — сказал Эйвен. Он сказал это негромко, глядя не на них, а на горизонт — туда, где за холмами и лесами лежали горы, его горы, с замком из тёплого камня, с витражными окнами, через которые солнце заливает коридоры сказочным светом. — Очень большой, — продолжил он. — Хельга всегда жалуется, что половина комнат пустует. Что в них холодно и пыльно, и некому в них жить, и зачем столько комнат, если в замке всего десять человек. Он повернулся к ним. Посмотрел — на каждого. На Альдена, который смотрел в ответ, и его синие глаза были внимательными. На Гарета, который уже понимал. На Рована, который ещё не понимал, но чувствовал. На Финна, чьи серые глаза блестели. На Кейрана, который знал — раньше всех. — Я приготовлю пять комнат, — сказал Эйвен. — Каждому — свою. С гобеленами, и каминами, и всем, что нужно. Они будут всегда готовы. Всегда. Ждать. Вас. Он помолчал. И добавил — тихо, с той нежностью, которую не прятал и не умел прятать, потому что научился не прятать её у них: — Куда бы вас ни занесло — у вас есть дом. Мой дом — ваш дом. Тишина. Рован первым нарушил её. Не шуткой — не в этот раз. — Тенвальд, — сказал он, и его голос был хриплым, — если ты думаешь, что я буду жить в комнате без окна — даже не мечтай. Мне нужен вид. И балкон. И чтобы из окна не дуло, потому что у тебя там горы, а я мёрзну. — У тебя будет лучшая комната в южной башне, — ответил Эйвен. — С видом на долину. И с балконом. — И камин? — Два камина. — Принято, — сказал Рован. И отвернулся, и его плечи дрогнули, и он потёр глаза рукавом, и никто не стал делать вид, что не заметил. — Мне — рядом с библиотекой, — сказал Финн тихо. — Если есть библиотека. И рядом с лабораторией. Если есть лаборатория. — Есть и то, и другое, — сказал Эйвен. — Тётушки Марет и Бригит будут рады. Они давно хотят ученика, который понимает разницу между лунным корнем и зимним. Финн улыбнулся — широко, по-настоящему, так, как улыбался редко и только среди своих. — Мне — любую, — сказал Гарет. — Только чтобы кровать была крепкая. Я ломаю кровати. — Знаю, — сказал Эйвен. — Я закажу тебе кровать из горского дуба. Её не сломает и тролль. — Идеально, — сказал Гарет. И положил руку Эйвену на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Как всегда. Кейран не сказал ничего. Но по их связи — от сердца к сердцу, от тьмы к тьме — пришло слово. Одно. Негромкое. Тёплое. Дом. Альден молчал дольше всех. Сидел, привалившись к стволу дуба, и смотрел на свои руки — на ладонь, на тонкий белый шрам от ритуального кинжала, на пальцы, которые умели лечить и разрушать с одинаковой лёгкостью. Потом поднял голову. Посмотрел на Эйвена. — А моя? — спросил он. — Моя комната — какая? — Рядом с моей, — ответил Эйвен. — С видом на горы. С большим окном на восток, чтобы утром было солнце. И с дверью между нашими комнатами — чтобы ты мог зайти, когда захочешь. Без стука. Альден смотрел на него. Долго. Синие глаза и чёрные. — Без стука, — повторил он. — Без стука. — А если я приду среди ночи и разбужу тебя, потому что мне скучно? — Я поставлю чай. — А если приведу весь свой отряд боевых магов, потому что им негде ночевать? — Хельга накормит их пирогами. Всех. — А если... — Альден, — сказал Эйвен, и его голос был тихим, и тёплым, и абсолютно серьёзным, — это не приглашение в гости. Это — твой дом. Второй. Всегда. Сколько бы лет ни прошло. Альден не ответил. Отвернулся к горизонту. Помолчал. — Мой брат, — сказал он наконец, — ни разу за десять лет не сказал мне, что ждёт меня домой. Ни разу. Только — «учись», «не позорь имя», «когда закончишь — приезжай, есть работа». — Пауза. — А ты — ты готовишь мне комнату. С дверью без стука. — Ты — мой друг, — сказал Эйвен. — А Хельга давно считает тебя семьёй. Она уже шьёт тебе одеяло. Я не смог её остановить. — Одеяло, — повторил Альден. И засмеялся — коротко, хрипло, с мокрыми глазами и упрямой складкой между бровей. — Конечно. Одеяло. От Хельги. Он поднял руку и прижал кулак к груди — к сердцу, — и этот жест, простой и древний, сказал больше, чем слова. Солнце опускалось. Тени вытягивались. Холм золотел в предзакатном свете, и дуб стоял — старый, раскидистый, терпеливый, видевший тысячу таких закатов и тысячу таких прощаний. Шестеро сидели в тишине. Свитки так и остались нетронутыми. Засахаренные вишни кончились. Чай остыл. — Пять комнат, — сказал Рован. — В замке в горах. Всегда готовы. Всегда ждут. — Всегда, — подтвердил Эйвен. — Это похоже на конец истории, — сказал Рован. — Но я чувствую, что это начало. — Это перемена, — сказал Гарет. — Не конец и не начало. Перемена. Эйвен закрыл глаза. Привалился спиной к дубу. Позволил тишине — тёплой, золотой, последней такой тишине — войти и остаться. Где-то за горизонтом лежали горы. Его горы. Его замок. Его дом. Через месяц он вернётся туда. Один. С повреждённым сердцем, с крыльями тьмы, со шрамами, которых не видно снаружи, с силой, которой хватит на то, чтобы защищать всех, кого он любит. И с пятью комнатами, которые будут ждать. Всегда.