Глава 25. Испытание крыльев

Альден дал им ровно сутки. Сутки — на отдых, на зелья Финна, на сон, на то, чтобы тело вспомнило, как быть живым после того, как едва не перестало. Сутки — и ни минутой больше, потому что Альден Валерон и терпение существовали в разных вселенных, и эти сутки были уже подвигом сдержанности, о котором можно было слагать баллады. На второе утро после возвращения из Тальмара он стоял у двери комнаты Эйвена — в тренировочной рубашке, с убранными назад волосами и с тем огнём в глазах, который не предвещал ни покоя, ни разумного поведения. — Арена, — сказал он вместо приветствия. Эйвен, открывший дверь с кружкой чая в руке и одеялом на плечах, посмотрел на него тем взглядом, которым смотрел пять лет, — взглядом человека, давно смирившегося с неизбежным. — Доброе утро, Альден. — Арена, Тенвальд. — Я только что встал. — Я вижу. Допивай чай, надевай мантию и пошли. — Ты получил крылья вчера. Твои каналы ещё... — Мои каналы — мои заботы. А твоё сердце — твоя забота, и мы не будем обсуждать ни то, ни другое, потому что оба знаем, чем закончится этот разговор. Он закончится тем, что мы пойдём на арену. Так зачем тратить время? Эйвен отпил чай. Посмотрел на Альдена поверх кружки. Посмотрел на небо за окном — ясное, весеннее, с тем мягким утренним светом, который бывает в первые тёплые дни. — Дай мне десять минут. — Пять. — Семь. — Шесть. — Договорились. Арена четвёртого и пятого курсов встретила их пустотой — ранним утром здесь никого не было, только весенний ветер гулял по каменным скамьям и ленивый кот дремал на судейском месте. Солнце било в арену косыми лучами, и защитные руны на стенах поблёскивали медью. Альден вышел на центр. Обернулся. Посмотрел на Эйвена, стоявшего у входа. — Щит, — сказал он. — Полный. Купол. Иначе мы разнесём академию, и Сольберг вычтет стоимость ремонта из наших выпускных баллов. — Это было бы обидно, — согласился Эйвен. — Особенно для тебя. Тебе каждый балл дорог. — Тенвальд, ты нарываешься. — Просто устанавливаю рабочую атмосферу. Они встали друг напротив друга — по разные стороны арены, двадцать шагов между ними. Эйвен снял мантию. Аккуратно сложил, положил на скамью. Остался в чёрной тренировочной рубашке — и стал тем, кем был в бою: тенью. Графичным, острым силуэтом на фоне светлого камня, с чёрными волосами, подхваченными ветром, и чёрными глазами, в которых начинали загораться звёзды. Альден стоял напротив — золотой, сияющий, широкоплечий в белой рубашке, с синей лентой в волосах и руками, от которых уже шло мягкое свечение, как от углей, готовых вспыхнуть. — Щит, — повторил Альден. Они подняли его вместе — как делали всё вместе, без слов, без знаков, на чистом знании друг друга. Тьма и свет, серебро и золото — двойной купол, сотканный из двух энергий, встал над ареной, запечатав её, как пробка запечатывает бутылку. Ни одно заклинание не выйдет. Ни один камень не вылетит. Внутри — они. Снаружи — мир, который сегодня подождёт. — Готов? — спросил Альден. И его голос был другим — не дерзким, не вызывающим, а тихим, звенящим, полным того предвкушения, которое выше азарта и глубже гордости. — Готов, — ответил Эйвен. И они начали. Первые секунды были — разведкой. Осторожной, мягкой, как касание кончиков пальцев. Альден выпустил свет — не удар, а волну, золотистую, текучую, как утренний луч, — и она покатилась через арену, проверяя, пробуя, ощупывая. Эйвен ответил тьмой — серебристой, лунной, — и она потекла навстречу, и там, где они встретились, воздух зазвенел, как хрустальный бокал. Потом Альден улыбнулся — и всё началось по-настоящему. Он ударил первым — копьё белого огня, ослепительное, точное, летящее со скоростью мысли. Эйвен сместился — текуче, змеино, всем телом, — и копьё прошло в вершке от его плеча, ударив в стену арены, которая вздрогнула и засветилась рунами. Ответ — сгусток серебристой тьмы, обволакивающий, ищущий, — и Альден рассёк его щитом, и осколки тьмы разлетелись звёздами, и он уже бил снова, и снова, и снова — быстрый, яростный, ослепительный, и каждый удар был мощнее предыдущего, потому что Альден не знал полумер и не хотел знать. Эйвен не бил — обтекал. Его тьма не летела копьями и стрелами, она текла, кружила, находила бреши и щели, появлялась там, где её не ждали. Он двигался по арене — не бегом, а танцем, тем самым, который Сторм когда-то назвал «смертельным», — и клинок заклинания формировался в его руке, и рассеивался, и появлялся снова, и каждый раз — с другой стороны. Минута. Две. Три. Заклинания летели — свет и тьма, золото и серебро, — и арена пылала, и руны на стенах горели непрерывно, и воздух внутри купола стал горячим и густым от столкновения двух энергий. И тогда Альден остановился. Посреди удара, посреди движения — замер. Посмотрел на Эйвена через арену. Улыбнулся. И расправил крылья. Они были — как рассвет. Золотые, огромные, распахнувшиеся за его спиной, — и каждое перо было лучом, и каждый луч горел, и вместе они были солнцем, упавшим на землю и принявшим форму крыльев. Они были тёплыми — Альден чувствовал их тепло спиной, плечами, всем телом, — и они были сильными, и они были его, и в тот миг, когда они развернулись, Альден понял одну простую, ошеломляющую вещь: он может летать. Он оттолкнулся от земли. Крылья ударили — один раз, мощно, — и он взмыл вверх, и арена осталась внизу, и мир опрокинулся, и ветер ударил в лицо, и Альден засмеялся — от счастья, от восторга, от того чистого, детского, неудержимого чувства полёта, которое не нуждается в объяснениях. Внизу — Эйвен смотрел вверх. На золотую фигуру в небе арены, на крылья, горящие солнечным огнём, на смеющееся лицо Альдена Валерона, который впервые в жизни выглядел абсолютно, полностью, безоговорочно счастливым. И Эйвен улыбнулся. И выпустил свои крылья. Серебристо-чёрные. Звёздные. Текучие, мерцающие, — не как перья, а как северное сияние, пойманное и обращённое в крылья. Они развернулись — тише, чем у Альдена, без удара, без грома, просто — были, как бывает ночное небо, тихое и бескрайнее. Он взлетел. Два крылатых мага. Золотой и серебряный. Солнце и луна. Они повисли в воздухе друг напротив друга — под куполом двойного щита, в десяти шагах над каменным полом арены, — и их крылья наполняли замкнутое пространство сиянием, от которого руны на стенах взвыли и вспыхнули разом. Эйвен поднял руку. Тьма потекла из ладони и сплелась в клинок — длинный, сияющий лунным серебром, с лезвием тонким, как волос. Альден поднял руку. Свет хлынул из ладони и превратился в меч — пылающий, золотой, тяжёлый, как само правосудие. Их взгляды встретились. И они бросились друг на друга. Бой в воздухе был — музыкой. Не хаосом, не столкновением, не дракой — музыкой, сложной, многоголосой, в которой каждый удар был нотой, каждый уворот — паузой, каждое столкновение мечей — аккордом. Они кружили друг вокруг друга — спиралями, восьмёрками, — и их клинки сталкивались, и искры — золотые и серебряные вперемешку — осыпались на арену, как звёздный дождь. Альден атаковал — мощно, размашисто, с той яростной грацией, которая была его почерком. Его золотой меч рубил воздух, и каждый удар оставлял за собой полосу света, горящую секунду после взмаха. Он летел — крылья несли его легко, послушно, как будто он родился с ними, — и его смех, его яростный, счастливый смех разносился по арене и отскакивал от стен. Эйвен уклонялся — текуче, невесомо, и его серебристо-чёрные крылья двигались иначе, не взмахами, а волнами, как плавники рыбы в глубокой воде. Он не бил — он ждал, и его клинок появлялся именно там, где Альден его не ожидал, и серебро звенело о золото, и тьма обвивала свет, и свет прорезал тьму, и они были — равны. Абсолютно, безоговорочно равны — два крылатых мага, два клинка, две половины одного целого. Удар — блок. Финт — уворот. Пике — взлёт. Заклинание — контрзаклинание. Альден обрушил на Эйвена каскад белого огня — золотых копий, летящих веером, — и Эйвен развернул щит, серебристый, мерцающий, и копья утонули в нём, как камни в воде. Эйвен выпустил сеть из серебристых нитей, обволакивающую, ловящую, — и Альден пробил её одним ударом крыльев, и золотые перья-лучи рассекли тьму, и арена вспыхнула так, что руны на стенах замерцали. Они не заметили, когда появились зрители. Щит — двойной купол из света и тьмы — не был прозрачным, но энергия, бушевавшая внутри, была такой мощной, что купол светился снаружи, переливаясь золотом и серебром, как гигантский фонарь. И гул — ритмичный, тяжёлый гул столкновения двух магий — разносился по академии, как бой барабанов, и не услышать его было невозможно. Первыми пришли ученики — те, кто жил ближе всего к арене. Потом — те, кто жил дальше. Потом — те, кто занимался в библиотеке, и те, кто был в лаборатории, и те, кто завтракал в столовой. Они стекались к арене ручейками и реками, пока амфитеатр не заполнился, и на каменных скамьях не осталось свободных мест, и опоздавшие не встали вдоль стен. Они видели — сквозь мерцающий купол, размыто, как видят сквозь витражное стекло, — два силуэта в воздухе. Золотой и серебряный. С крыльями. С мечами. Кружащие друг вокруг друга в танце, от которого невозможно было отвести глаз. Ученики кричали от восторга. Вопили. Свистели. Хлопали. Делали ставки — яростно, азартно, с тем пылом, с которым делают ставки только юные маги, наблюдающие за боем, о котором будут рассказывать внукам. — Валерон! Валерон! — Тенвальд, давай! Тенвальд! — Десять серебряных на Валерона! — Двадцать на Тенвальда! — Они оба проиграют — друг другу! Кто примет ставку? Четвёрка — Гарет, Рован, Финн и Кейран — сидели в первом ряду. Рован комментировал бой вслух, не обращаясь ни к кому конкретно и обращаясь ко всем сразу, и его голос перекрывал гул толпы: — Удар Валерона — богини, какой удар, это же целая конница в одном заклинании! Тенвальд уклоняется — ну конечно, он всегда уклоняется, он не умеет иначе, он как угорь в масле... О! Контратака! Видели? Серебряная сеть! Валерон пробивает — ну разумеется, он всё пробивает, ему бы стены ломать, а не в академии учиться... Гарет молча смотрел — с тем выражением спокойной гордости, которое появлялось на его лице, когда его друзья делали что-то невозможное. Финн считал — тихо, под нос, отмечая в блокноте частоту заклинаний, мощность ударов, расход энергии. Потому что Финн всегда считал. Кейран не отрываясь следил за серебристо-чёрным силуэтом в воздухе, и его собственная тьма отзывалась на каждое движение Эйвена — глухим, далёким эхом, как горы отзываются на гром. Наставники стояли отдельно — у верхнего края амфитеатра, там, где обзор был лучше всего. Нокс — прямая, неподвижная, с руками, сложенными на груди. Её тёмные глаза следили за боем с выражением, которое было одновременно и гордостью, и тревогой, и чем-то ещё — чем-то, что появляется на лице наставника, когда ученик перестаёт быть учеником. Сторм — рядом, со скрещёнными на груди руками. Он не смотрел на магию — он смотрел на движения. На работу ног, которой больше не было, потому что ног на земле не было. На работу тела — в воздухе, в невесомости, где всё, чему он учил их пять лет, обретало новый смысл. — Техника Тенвальда в воздухе — безупречна, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Он двигается как рыба в воде. Как будто рождён для этого. Валерон — грубее, мощнее, но учится на ходу. Через час будет летать так же. — Через полчаса, — поправила Нокс. Дейл стоял чуть в стороне — тихий, незаметный, как всегда. Но его глаза блестели. Ленар не стоял — он метался. От одного края к другому, с блокнотом, с пером, пытаясь одновременно записать формулу крыльев Тенвальда, структуру крыльев Валерона, принцип их взаимодействия с воздухом, энергетический спектр обоих типов, влияние крыльев на скорость формирования заклинаний — и не мог, потому что рук было две, а записать нужно было двадцать вещей одновременно. — Это невозможно, — бормотал он, записывая. — Это противоречит всему. Двойной щит, внутри которого два мага с крыльями ведут бой, и купол держится. На их собственной энергии. Они дерутся и одновременно поддерживают щит. Оба. Не теряя контроля ни над боем, ни над куполом. Это... — Это Тенвальд и Валерон, — сказал Сторм. — Если они когда-нибудь окажутся в бою вместе, на одной стороне — не против друг друга, а вместе, — они будут непобедимы. Нокс посмотрела на него. Сторм посмотрел на Нокс. — Вы это знаете, — сказал он. — Вы оба. Вы это знали с первого года. Нокс не ответила. Но уголок её губ дрогнул. В воздухе — за золотым и серебряным мерцанием купола, в мире, где были только они двое, — бой продолжался. Они не считали время. Не считали удары. Не считали заклинания. Они — пробовали. Испытывали. Крылья — что они дают? Скорость — да, невероятную, мгновенную, от которой мир размывается. Силу — да, их заклинания стали мощнее, глубже, точнее. Выносливость — да, энергия текла ровнее, не рывками, не волнами, а потоком, неиссякаемым, как река, нашедшая новое русло. Но главное — не это. Главное — свобода. Свобода трёх измерений, свобода неба, свобода движения, которое не ограничено землёй и гравитацией. В воздухе заклинания строились иначе — объёмнее, сложнее, красивее. В воздухе щиты становились сферами. В воздухе атака могла прийти сверху, снизу, с любого направления — и защита должна была быть такой же: всенаправленной, живой, мгновенной. Они учились — оба, одновременно, друг у друга. Альден наблюдал, как Эйвен движется — текуче, волнообразно, — и перенимал принцип, адаптируя его под свой стиль, более прямой, более мощный. Эйвен наблюдал, как Альден атакует — широко, неудержимо, — и учился отвечать на такую мощь, не противостоя, а перенаправляя. Между заклинаниями — в тех мгновениях тишины, которые разделяли удары, — Альден ловил взгляд Эйвена. Через арену, через блеск и грохот, через мерцание двух пар крыльев. Ловил — и спрашивал. Не словами. Глазами. Ты как? Не устал? Сердце? Продолжим или закончим? Эйвен отвечал так же — взглядом, кивком, улыбкой. Продолжим. И они продолжали. Ещё круг. Ещё столкновение мечей — серебро о золото, искры дождём. Ещё спираль — вверх, к самому куполу, где их крылья почти касались двойного щита. Ещё пике — вниз, к каменному полу, и взлёт в последний миг, с хохотом Альдена и тихой улыбкой Эйвена. Потом — ещё один взгляд. Через арену. Чёрные глаза и синие. Хватит? Хватит. Они остановились одновременно — повисли в воздухе, друг напротив друга, в центре арены. Крылья держали их — мерно, спокойно, без усилий. Альден поднял свой меч — золотой, пылающий, прекрасный. Вертикально, перед лицом, как салютуют рыцари на турнире. Свет играл на клинке, и золотые блики бежали по его лицу — раскрасневшемуся, сияющему, живому. Эйвен поднял свой — серебристо-чёрный, мерцающий звёздами. Тем же жестом. Зеркально. И тьма играла на клинке, и серебряные отблески лежали на его бледном лице, как лунный свет на снегу. Два меча — два света — два мага. Салют. Мечи скрестились — на мгновение, кончиками, и в точке пересечения вспыхнула звезда, золотая и серебряная одновременно, — и разошлись. И растаяли — оба, одновременно, рассыпавшись искрами, которые посыпались на арену, как конфетти на празднике. Они опустились на землю — медленно, плавно, бок о бок. Золотые крылья и серебристо-чёрные сложились, мерцая, и растаяли, как дым в утреннем воздухе. И Альден опустил щит — свою половину. И Эйвен опустил свою. Двойной купол разошёлся, раскрылся, рассеялся — и звук ударил их, как волна. Рёв. Амфитеатр ревел. Сотни голосов — вопящих, свистящих, кричащих, хлопающих. Ученики всех курсов — от двенадцатилетних первокурсников, стоявших на цыпочках с разинутыми ртами, до пятикурсников, которые знали, что видят, и от этого кричали ещё громче. Они вопили имена — «Валерон! Тенвальд!» — и хлопали, и стучали ногами по каменным скамьям, и звук был оглушительным, восторженным, живым. Альден повернулся к толпе. Улыбнулся — ослепительно, как только он умел, — и толпа взревела ещё громче, и несколько девушек с первых рядов зажали рты ладонями и покраснели. Он купался в этом — в крике, в восторге, в обожании, — как купается в волнах человек, рождённый для моря. Эйвен стоял рядом — бледный, тихий, с тенью улыбки на губах. Он не купался. Он просто — был. И этого было достаточно. Их смели. Четвёрка добралась до них первой — Рован, разумеется, впереди, с расставленными руками и воплем, который перекрыл даже рёв толпы: — Вы! Оба! Это было!.. Я даже не!.. Слов нет!.. У Рована нет слов, запомните этот день! Гарет обнял их обоих — одновременно, одним движением широченных рук, сгребая в охапку, как медведь, и сжимая так, что у Альдена хрустнули рёбра, а Эйвен тихо охнул. — Гарет, — прохрипел Альден. — Рёбра. Мне ещё нужны рёбра. — Потерпишь, — сказал Гарет. Финн стоял рядом — маленький, светловолосый, с блестящими глазами и блокнотом, прижатым к груди, — и его улыбка, тихая, сияющая, говорила больше, чем любые слова. Кейран подошёл последним. Встал перед Эйвеном. Их глаза встретились — тёмные и тёмные, — и по связи, которая была глубже слов, прошла волна. Тёплая. Гордая. Кейран положил руку Эйвену на плечо — молча, коротко, — и этого было достаточно. Потом пришли остальные. Пятикурсники — жавшие руки, хлопавшие по плечам, качавшие головами. Четверокурсники — с горящими глазами и вопросами, на которые никто не мог ответить. Третьекурсники — просто стоявшие рядом и смотревшие снизу вверх с тем выражением, с которым смотрят на героев из легенд, вдруг оказавшихся живыми и настоящими. Сторм прошёл сквозь толпу — она расступилась перед ним, как расступается перед кораблём, — подошёл к двум магам и посмотрел на них. Сверху вниз. Тяжёлым, неподвижным взглядом, который пять лет заставлял учеников вставать ровнее и бегать быстрее. — Неплохо, — сказал он. Из уст Сторма это было равнозначно стоячей овации. Ленар прорвался следующим — с блокнотом, с тремя перьями за ухом, с таким выражением, словно увидел восьмое чудо света и теперь ему нужно срочно его каталогизировать. — Структура ваших крыльев! — выпалил он. — Энергетический спектр! Принцип полёта! Влияние на формирование заклинаний! Я должен... Мне нужно... Вы позволите провести замеры? — После обеда, — сказал Альден великодушно. — После ужина, — поправил Эйвен. — Нам нужно отдохнуть. — После ужина! — согласился Ленар с таким пылом, словно ему пообещали золото Эльдорадо. Нокс подошла последней. Тихо, как всегда. Толпа не расступалась перед ней — она просто не замечала толпу, и толпа как-то сама оказывалась в стороне. Она остановилась перед Эйвеном. Посмотрела на него — долго, пристально, тем взглядом, который проникал глубже кожи, глубже костей, до самой тьмы, которая текла в его жилах. — Крылья, — сказала она. — Крылья, — подтвердил он. — Оба. — Оба. Она перевела взгляд на Альдена. И — впервые за пять лет, впервые на памяти всех присутствующих, впервые в истории, которую потом будут пересказывать так долго, что она обрастёт подробностями, которых не было, — Серена Нокс улыбнулась. Не тень улыбки. Не дрожание уголка губ. Настоящую улыбку — короткую, сдержанную, но настоящую. — Хорошо, — сказала она. И ушла. Альден проводил её взглядом. Повернулся к Эйвену. — Она улыбнулась, — сказал он. — Я видел. — Нокс. Улыбнулась. Мне. — Нам. — Нам, — согласился Альден. Помолчал. — Это пугает больше, чем лич. Эйвен засмеялся, и Альден засмеялся тоже, и четвёрка засмеялась, и смех растёкся по арене, тёплый, живой, золотой и серебряный одновременно, как всё, что они делали вместе.