Глава 28. Прощание

— Арена, — сказал Альден. Это было утро после церемонии. Последнее утро. Завтра — дорога, и каждый — в свою сторону, и мир, который пять лет был маленьким и тёплым, снова станет огромным. — Арена, — повторил Альден, стоя у двери Эйвена с тем выражением, которое за пять лет не изменилось ни на йоту: абсолютная уверенность в том, что его план — единственно правильный. — Ты предсказуем, Валерон, — сказал Эйвен. — А ты стоишь с кружкой чая и одеялом на плечах, как в прошлый раз. Кто из нас предсказуем? Эйвен посмотрел на кружку. На одеяло. На Альдена. — Дай мне шесть минут. — Пять. — Договорились. Арена была пуста, как в тот первый раз, когда они пришли сюда испытать крылья. Но сегодня пустота ощущалась иначе. Последний раз. Они не ставили щит. Не сговариваясь, не обсуждая — просто не поставили. Потому что сегодня было не про мощь, не про разрушение, не про то, чтобы снести стены или разнести академию. Сегодня было — про них. Они встали друг напротив друга — двадцать шагов, как всегда. Чёрный и белый. Тень и пламя. В последний раз — на этих камнях, в этих стенах, под этим небом. Альден не шутил. Не дерзил. Не улыбался. Стоял — прямой, золотой, с мечом света, формирующимся в правой руке, — и его синие глаза были серьёзными, и в них было всё, что он не скажет словами, потому что слова — не его язык. Его язык — бой. И этот бой — прощальный. Эйвен стоял напротив — с клинком тьмы, серебристым, тонким, как луч луны, — и его чёрные глаза отвечали: я знаю. Я понимаю. Давай. Они начали. Медленно. Почти нежно. Первые удары — как рукопожатие, как приветствие, как «помнишь?». Серебро коснулось золота — и звук был не лязгом, а нотой, чистой, звенящей, повисшей в утреннем воздухе. Потом — быстрее. Глубже. Серьёзнее. Пять лет хлынули в каждый удар: первая ночь на ступенях, и согревающее заклинание, и сто свитков, и поединки на экзаменах, и башня, и караван, и кладбище, и склеп, и кровь на камне, и крылья, и лечебница, и девочка с куклой, и холм, и пять комнат. Всё это было здесь — в каждом взмахе, в каждом уклонении, в каждом столкновении клинков. Они не дрались — разговаривали. Единственным языком, который был полностью их, полностью честным, полностью настоящим. Альден атаковал — широко, мощно, по-валероновски, — и в этом ударе было: ты лучший противник, который у меня когда-либо будет. Эйвен уклонился — текуче, змеино, — и в этом уклонении было: а ты — мой. Контрудар — серебристый, обволакивающий, — и в нём: я буду скучать. Блок — золотой, звенящий: я тоже. Но не скажу. Они кружили по арене — без крыльев, на земле, ногами, телами, сталью и магией, — и это было красиво. Не так, как бой в воздухе — не ошеломительно, не грандиозно. Красиво по-другому. Красиво так, как бывает красив последний танец, когда оба партнёра знают, что музыка заканчивается, и каждое движение — драгоценность. Удар. Блок. Финт. Поворот. Серебро и золото. Тьма и свет. И — одновременно, без знака, без слова — они остановились. В центре арены. В шаге друг от друга. Клинки — опущены. Тяжёлое дыхание. Пот на висках. Горящие глаза. — Ничья, — сказал Альден. — Ничья, — согласился Эйвен. — Как всегда. — Как всегда. Они стояли друг напротив друга, и утреннее солнце било в арену, и пыль, поднятая боем, золотилась в его лучах. Потом Альден убрал меч. Эйвен убрал свой. И между ними повисла тишина — та особая тишина, которая бывает, когда слова уже не нужны, но ещё не произнесены. — Тенвальд, — сказал Альден. — Да? Альден не ответил. Вместо этого он достал ритуальный кинжал — тот самый, с белой рукоятью, которым он резал ладонь у склепа. И протянул левую руку — ладонью вверх. На ней уже был шрам — тонкий, белый, заживший. Шрам от печати. Эйвен посмотрел на кинжал. На ладонь. На Альдена. И понял. Древний ритуал. Старше академии. Старше королевства. Старше, может быть, самих богинь — или такой же древний, как они. Ритуал побратимства. Кровь к крови, сила к силе, клятва, которая глубже присяги и выше дружбы, потому что присяга — королевству, а это — друг другу. Эйвен достал свой кинжал. Фамильный. Из чёрной стали. Тоже со шрамом на ладони — серебристым, заживший, но не забытым. Они провели лезвиями по ладоням — рядом со старыми шрамами, параллельно, — и кровь выступила, алая, горячая. Левая рука Альдена и правая рука Эйвена — ладонь к ладони, пальцы к пальцам, кровь к крови. Жар и холод. Огонь и лёд. Как тогда, у склепа. Как всегда. Но сейчас — не для печати. Для них. Эйвен повёл тьму первым. Серебристая, лунная, она потекла из его руки — по крови, по переплетённым пальцам, — и обвила запястье Альдена. Тонкой нитью, потом ещё одной, потом ещё, — и нити сплетались, переплетались, складывались в узор. Альден повёл свет. Золотой, тёплый, он потёк навстречу — по крови, по пальцам, — и обвил запястье Эйвена. Нить за нитью, узор к узору. Кровь и сила. Тьма и свет. Серебро и золото. Они плели — медленно, сосредоточенно, молча, — и браслеты росли на запястьях, и каждая нить была обещанием, и каждый узел — клятвой, и кровь, текущая между их ладонями, связывала их так, как не связывает ни одна присяга в мире. Браслеты замкнулись одновременно. На запястье Альдена — серебристый, из лунной тьмы Эйвена, с узором, похожим на звёздное небо. Тёплый — неожиданно, невозможно тёплый для чёрного серебра. Живой — пульсирующий едва заметно, в такт сердцебиению Эйвена, так что Альден, если закроет глаза и прислушается, будет чувствовать: бьётся. Повреждённое. Упрямое. Живое. На запястье Эйвена — золотой, из солнечного света Альдена, с узором, похожим на крылья. Тёплый — и для Эйвена, для которого тепло было редкостью и роскошью, этот браслет будет греть. Всегда. В любой мороз, в любую ночь, в любую минуту, когда холод подступит к сердцу и мир станет слишком зимним. Они разжали руки. Кровь остановилась — сама, без зелий, без заклинаний, потому что ритуал древнее медицины, и он знает, как заживлять. Альден посмотрел на свой браслет. Серебристый. Звёздный. Тёплый. Эйвен посмотрел на свой. Золотой. Крылатый. Греющий. — Побратимы, — сказал Альден. Хрипло. Тихо. — Теперь — навсегда. — Навсегда, — подтвердил Эйвен. Они вернулись к остальным — к башне, в последний раз, потому что где ещё прощаться, если не здесь, в круглой комнате на третьем этаже с камином, в котором горел чёрный огонь, с подушками и одеялами, с видом на долину, которая зеленела в весеннем свете. Шестеро сидели в привычном порядке: Эйвен у камина, Альден рядом, Гарет на полу, Рован вытянувшись, Финн в углу, Кейран у окна. Как всегда. Как все три года с тех пор, как Рован нашёл эту башню. Последний раз — в этом составе, в этом месте, в этом мире. Долго молчали. Не потому что нечего было сказать — потому что слишком много, и каждое слово казалось или слишком маленьким, или слишком большим. — Ну, — сказал Рован наконец, и его голос был ровным, нарочито лёгким, — давайте договоримся. Без клятв, без ритуалов, без кинжалов, — он покосился на запястья Эйвена и Альдена, — хотя некоторые, я вижу, уже всё порешали без нас. Просто — договоримся. Пишем друг другу. Не забываем. Не теряемся. — Я буду писать, — сказал Гарет. Просто. Как факт. — Каждый месяц. Каждому. — Каждому? — поднял бровь Рован. — Мне нельзя писать. Я на секретной службе, которую не называют. — Я найду способ, — сказал Гарет невозмутимо. — Я тоже буду писать, — сказал Финн тихо. — И присылать зелья. Всем. Регулярно. Не спорьте. — Никто не спорит, — сказал Альден. — Твои зелья — единственное, что стоит между мной и очередными обожжёнными каналами. Кейран не сказал, что будет писать. Кейран не писал писем — никогда, за все пять лет. Но он посмотрел на Эйвена, и по их связи — тёмной, глубокой, молчаливой — прошло обещание. Не слов на бумаге. Чего-то другого. Чего-то, что не нуждается в чернилах и пергаменте. — Я не просто так сказал, — произнёс Эйвен. — Пять комнат. Они будут готовы. Хельга уже шьёт одеяла — да, несколько, не только для Альдена. Марет зачаровывает камины. Бригит сушит чай. Мирена, — он позволил себе улыбку, — Мирена красит стены. Я не уверен, что доверил бы ей кисть, но её не остановить. — Пять комнат, — повторил Рован. — С видом. С камином. С одеялами от Хельги. — И с балконом для тебя, — подтвердил Эйвен. — В южной башне. — Тенвальд, — сказал Рован, и его голос треснул, как тонкий лёд весной. — Если ты продолжишь, я заплачу, а я обещал себе, что не буду. — Плачь, — сказал Гарет. — Мы не скажем. — Скажете. Вы всегда скажете. Особенно Валерон. — Я ничего не скажу, — сказал Альден. — Слово Валерона. — Пауза. — Я запомню и использую позже. Рован засмеялся — мокро, хрипло, — и Финн засмеялся, и Гарет, и даже Кейран улыбнулся — настоящей, открытой улыбкой, — и башня наполнилась смехом, последним смехом в этих стенах, и чёрный огонь в камине горел, и звёзды за окном ждали. Потом они спускались по лестнице — по одному, по двое, в последний раз. Касались стен — шершавого камня, хранившего тепло трёх лет общих вечеров. Проходили мимо окна, через которое когда-то забрались впервые. Выходили в ночь. Прощались — по одному. Гарет обнял каждого — крепко, основательно, так, что рёбра трещали, — и каждому сказал одно слово. Эйвену — «брат». Альдену — «воин». Рована — «безумец». Финну — «целитель». Кейрану — «скала». Финн раздал всем по маленькому флакону — тёмное стекло, плотная пробка, никаких этикеток. «Укрепляющее. Моё. Носите с собой. На всякий случай.» Рован обнял всех разом — точнее, попытался, раскинув руки, и обхватил только Финна и половину Гарета, но намерение считалось. «Если кто-нибудь из вас умрёт, — сказал он, — я лично приду и подниму из мёртвых, только чтобы убить повторно. Ясно?» Кейран прощался молча. Подходил к каждому. Клал руку на плечо. Смотрел в глаза — секунду, две. И уходил. Без слов. Но каждый, кого он коснулся, чувствовал: что-то осталось. Тепло. Или тяжесть. Или обещание. Альден и Эйвен прощались последними. Стояли друг напротив друга — у ворот академии, в предрассветных сумерках, когда мир ещё не проснулся и воздух пах росой и расставанием. Серебристый браслет на запястье Альдена мерцал в полутьме. Золотой на запястье Эйвена — грел. Альден шагнул вперёд и обнял Эйвена. Крепко. Яростно. Так, как обнимают те, кто не умеет говорить о любви и поэтому вкладывает её в силу объятия. Его руки — широкие, горячие, сильные — сомкнулись на спине Эйвена, и он прижал его к себе, и держал, и не отпускал, и в этом объятии было всё, что синие глаза не говорили, и всё, что золотые крылья не показывали, и всё, что пять лет копилось за бронёй дерзости и гордости. — Береги себя, — прошептал Альден. Его голос был хриплым. — Сумасшедший чёрный маг. Слышишь? Береги себя. Он отстранился — на длину рук, не отпуская, — и его лицо было таким, каким Эйвен видел его крайне редко: открытым, незащищённым, с тревогой, которую не скрывало ни самообладание, ни привычка. — Мне тревожно, Тенвальд, — сказал он. — Тревожно, что если что — меня не будет рядом. Пять лет я был рядом. Каждый день. И если ты падал — я ловил. Если ты мёрз — я грел. Если твоё проклятое сердце решало выкинуть очередной фокус — я был здесь, и Финн был здесь, и мы справлялись. А теперь... Он не закончил. Его руки сжали плечи Эйвена — больно, отчаянно. — А теперь ты будешь один. В горах. С нежитью. С этим сердцем. И я буду за сотни миль, и если что-то случится — я не успею. Не смогу. И это... — Он стиснул зубы. — Это невыносимо. Эйвен поднял руку и положил ладонь Альдену на щёку. Ледяную ладонь — на горячую щёку. Привычный контраст. Знакомый. Правильный. — Это ты береги себя, — сказал он. — Боевой маг. Командир отряда. Ты будешь первым, кого бросят в бой, когда что-нибудь случится, и ты будешь первым, кто полезет вперёд, потому что ты не умеешь иначе. Сильно не геройствуй. — Он помолчал. — Хотя кому я это говорю. — Мне, — сказал Альден. — Тебе тоже бесполезно. — Мне — бесполезно, — согласился Эйвен. И улыбнулся. — Но я собираюсь жить скучной безопасной жизнью. Замок. Хозяйство. Нежить по четвергам. Чай с тётушками по вечерам. Ничего опасного. — Тенвальд, ты — магнит для неприятностей. У тебя не бывает скучной жизни. — Я постараюсь. Ради тебя — постараюсь. Альден смотрел на него. Долго. Потом опустил голову — лбом ко лбу, как в ту ночь в лазарете, как тогда, когда жар встречал холод и мир становился правильным. — Браслет, — прошептал он. — Я буду чувствовать. Если с тобой что-то случится — я почувствую. И приеду. Мне плевать, сколько миль. Приеду. — Я знаю, — сказал Эйвен. — И я — если с тобой. — Договорились. — Договорились. Они стояли — лоб ко лбу, в предрассветных сумерках, два мага, два побратима, — и серебро и золото на их запястьях пульсировали в одном ритме, в такт двум сердцам, которые пять лет бились рядом и теперь должны были научиться биться порознь. Потом Альден отступил. Выпрямился. Провёл ладонью по лицу — быстро, резко, стирая то, что не должны были видеть другие. — Ну, — сказал он, и его голос снова был ровным, и дерзким, и валероновским, — до встречи, Тенвальд. Первое место. — До встречи, Валерон. Второе. Усмешка. Зеркальная. Последняя — здесь, у этих ворот. И они разошлись. У восточных ворот академии ждали свои. Бранд стоял первым — основательный, неподвижный, как горы, из которых приехал. Лицо обветренное, руки тяжёлые, глаза — те же, что десять лет назад, когда он сказал восьмилетнему мальчику: «Ты теперь глава дома.» За эти годы в них прибавилось седины в бороде и усталости в плечах, но взгляд был прежним: надёжным, как скальная порода. Рядом — Торвин, серьёзный, широкоплечий, похожий на отца. И Лейф — улыбающийся, загорелый, с ямочками на щеках, выросший и ставший красивым, но сохранивший мальчишеский блеск в глазах. И Мирена — рыжая, вся в веснушках, с огненными волосами, заплетёнными в косу, в дорожном платье и с выражением лица, которое обещало, что дорога домой не будет скучной. Бранд увидел Эйвена — и его лицо не изменилось. Не дрогнуло. Не просветлело. Бранд не был из тех, кто показывает чувства на лице. Но он шагнул вперёд, положил тяжёлую руку племяннику на плечо, и сказал: — Идём домой, глава рода. И в этих трёх словах было всё. Мирена, разумеется, не стала ждать. Налетела, обхватила руками, чуть не повалив, и затараторила: — Ты стал выше! И худее! Тётя Хельга тебя убьёт! Она готовит уже третий день, у нас пирогов — на армию! А Бригит сварила тебе новое зелье, говорит — укрепляющее, от него даже цвет лица лучше, хотя куда уж бледнее... — Мирена, — сказал Торвин, — дай ему хотя бы поздороваться. — Я здороваюсь! Так здороваются нормальные люди! А не как ты — кивком через площадь! Лейф подошёл, обнял — коротко, крепко, по-братски. Потом отступил, посмотрел на Эйвена — снизу вверх, потому что Эйвен за эти годы обогнал его в росте, — и покачал головой. — Маг, — сказал он с уважением. — Настоящий маг. Я помню, как ты в десять лет не мог зажечь свечу без того, чтобы не поджечь скатерть. — Я не поджигал скатерть. — Поджигал. Дважды. Хельга до сих пор прячет парадную. Торвин помогал грузить сундуки — два тяжёлых, набитых книгами, свитками, зельями, всем, что Эйвен накопил за пять лет, и что не поместилось бы ни в одну седельную сумку. Бранд привёз телегу — знал, что будет много. Телега была та же, что привезла двенадцатилетнего мальчика в академию, только теперь она увозила юношу обратно. — А ещё, — сказала Мирена, и её голос стал торжественным, — мы привели тебе кое-что. Она потянула его за рукав — к дереву у ограды, где были привязаны лошади. Рядом с тяжёлыми горскими конями Бранда и Торвина стояла ещё одна — молодая, невысокая, угольно-чёрная, с гривой, отливающей синевой, и умными тёмными глазами. Она переступала на месте — нетерпеливо, грациозно — и при виде Эйвена подняла голову и фыркнула. — Для тебя, — сказал Бранд. — Горская порода. Трёхлетка. Выносливая, как сами горы, и упрямая, как ты. Выбирали всем замком, Хельга лично проверяла характер. — Как Хельга проверяла характер лошади? — спросил Эйвен, но уже шёл к ней, уже протягивал руку, и лошадка потянулась к его ладони, тёплыми губами тронула пальцы и снова фыркнула — одобрительно, приветливо, словно сказала: наконец-то. — Угостила яблоком, — сказал Бранд. — Которая берёт аккуратно — хорошая. Которая кусается — плохая. Эта взяла аккуратно. Эйвен погладил лошадку по шее — чёрная шерсть была гладкой, тёплой, живой. Лошадка прижалась к его плечу и закрыла глаза, и Эйвен почувствовал, как что-то в груди — что-то тугое, сжатое, державшее форму всё утро, всё прощание, все объятия, — ослабло. Не отпустило. Ослабло. — Спасибо, — сказал он. Тихо. И это «спасибо» было не только за лошадь. Они ехали домой. Дорога вилась через холмы — те же, что пять лет назад, но в обратную сторону. Академия осталась за спиной, и Эйвен не оглядывался, потому что Бранд учил его: не оглядывайся на то, что оставляешь. Смотри вперёд. Он ехал верхом — на своей чёрной лошадке, которая шла ровно, уверенно. Она была хороша — мягкий ход, послушный нрав, та спокойная сила, которая отличает горских лошадей от равнинных. Эйвен сидел в седле легко — Бранд и Торвин учили его верховой езде с детства, и тело помнило. Братья ехали рядом — Торвин справа, молчаливый, бдительный, поглядывающий по сторонам привычкой человека, для которого дорога — это всегда потенциальная опасность. Лейф — слева, болтающий без умолку, потому что Лейф не мог молчать, как птица не может не петь. Мирена — впереди, потому что Мирена всегда впереди, и её рыжие волосы горели на солнце, как маяк. Новости сыпались, как горох из мешка. — Хельга перестроила кухню, — рассказывал Лейф. — Вернее, заставила отца перестроить. Теперь там вдвое больше места и новый очаг, и она говорит, что наконец-то может печь по-человечески, а не как белка в дупле. — Марет нашла новую поляну с лунным корнем, — вставила Мирена, обернувшись в седле. — Выше, чем обычно, почти у самого гребня. Она ходила туда трижды и каждый раз возвращалась с полной корзиной и с таким лицом, будто нашла клад. А мама вырастила в оранжерее серебряный мох — представляешь? В оранжерее! Все говорили, что невозможно, а она вырастила. — Для Финна, — добавила она тише, и кончики её ушей порозовели. — Она говорит — для зелий. Но я думаю — для Финна. Эйвен улыбнулся. Не сказал ничего. Мирена и Финн — это была история, которая развивалась медленно, как растёт серебряный мох, — тихо, упрямо и неостановимо. — В деревнях всё хорошо, — сказал Торвин, и его голос был ровным, деловитым, голосом управляющего, отчитывающегося перед хозяином. — Урожай в прошлом году — лучший за десять лет. Новая мельница работает. Кузнец женился, у него двойня. Мост через Каменный ручей починили. — Но, — сказал Бранд. Одно слово. Тяжёлое, как камень. — Но без мага тяжело, — продолжил он, не оборачиваясь. Его широкая спина покачивалась в такт лошадиному шагу. — Нечисть расшевелилась. Без мага, который держит границы, — они чуют. Знают, что защита ослабла. На западной опушке видели блуждающие огни — три раза за зиму. У Медвежьего ручья слышали вой, какого не слышали двадцать лет. Бриннер — помнишь Бриннера, старосту верхней деревни? — потерял двух овец. Не волки. Волки не оставляют такие следы. — А на старом кладбище за перевалом, — добавил Торвин, и его голос стал глуше, — сторож клянётся, что видел тени. Не призраков. Тени. Которые двигаются против ветра. Тишина. Только стук копыт по камню и скрип телеги. — Я наведу порядок, — сказал Эйвен. Он сказал это просто, спокойно, как говорят «я починю забор» или «я вспашу поле». Не обещание героя — обещание хозяина, вернувшегося домой и увидевшего, что нужно сделать. — Границы нужно обновить, — продолжил он. — Защитные контуры отца давно выдохлись, их не подпитывал маг десять лет. Я поставлю новые. Свои. Серебряные. Нежить не пройдёт. Блуждающие огни рассею. Тени на кладбище — упокою. Дайте мне неделю после приезда — и всё будет чисто. Бранд обернулся. Посмотрел на племянника — долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом, которым смотрел десять лет назад, когда решал, отдать ли мальчика Вариану или оставить. — Мальчик уехал, — сказал он. — Маг вернулся. Это было не похвалой. Бранд не хвалил. Это было констатацией — тяжёлой, как горы, точной, как удар молота по наковальне. Эйвен кивнул. И тронул лошадку каблуками — мягко, привычно. Она пошла чуть быстрее, и ветер ударил в лицо, и впереди — за холмами, за лесами, за перевалом — лежали горы. Его горы. Его замок. Его дом. *** Альден ехал домой один. Кристиан не приехал на выпуск. Не мог — дела в столице. Или мог, но не счёл нужным. Альден не спрашивал и не ждал. Он давно перестал ждать от брата того, чего тот не мог дать, — и перестал злиться на него за это, потому что злость — это тоже форма ожидания. Письмо пришло вчера — короткое, деловитое, почерком Кристиана, ровным и безупречным, как колонка цифр в бухгалтерской книге: «Поздравляю с окончанием академии. Жду дома. Отряд ждёт командира. Не задерживайся. К.» Альден сложил письмо. Убрал в сумку. Не перечитывал. Он ехал по тракту — один, на белом жеребце, купленном на деньги дома Валерон, с сумкой за спиной и мечом на поясе. Золотые волосы убраны назад, синяя лента на ветру, мантия белая, медальон на груди — солнце с мечом. Он был красив — ослепительно, невозможно красив на фоне зелёных холмов и весеннего неба, — и те, кто видел его на дороге, оборачивались и провожали взглядом. Он не замечал. Он думал о замке в горах. О витражных окнах. О горячих источниках. О Хельге и её пирогах. О комнате с большим окном на восток, где утром будет солнце. О двери — без стука. Серебристый браслет на его запястье пульсировал — тихо, ровно, в такт далёкому сердцебиению. Неровному. Упрямому. Живому. Альден прижал ладонь к браслету. Закрыл глаза. Секунду — одну секунду — позволил себе почувствовать. Бьётся. Потом открыл глаза. Выпрямился. Тронул коня. Дорога лежала перед ним — длинная, пустая, ведущая к дому, который ждал не его, а командира, наследника, имя. Но на его запястье было серебро, и в серебре — звёзды, и звёзды говорили: ты не один. Ты никогда больше не один. И Альден Валерон ехал вперёд, и мир был огромным, и дорога — длинной, и будущее — неизвестным. Но браслет грел. И этого было достаточно.