Глава 29. Дом

Замок открылся за поворотом — как всегда, внезапно, как всегда, целиком, потому что горная дорога петляла меж скал и не давала увидеть его издалека. Один поворот — камень и сосны. Следующий — и вот он, весь, от основания до самой высокой башни, тёплый камень в закатном солнце, витражные окна, горящие цветным огнём, и дым из труб — не дым, конечно, камины были бездымные, зачарованные, но марево тёплого воздуха поднималось над крышами, как дыхание живого существа. Эйвен натянул поводья. Лошадка остановилась, фыркнула. Он сидел в седле и смотрел. Пять лет. Он видел этот замок во снах, в воспоминаниях, на изнанке закрытых век, когда холод подступал к сердцу и нужно было вспомнить что-нибудь тёплое. Видел его маленьким — таким, каким помнил в двенадцать лет, когда уезжал. Но замок не был маленьким. Замок был — домом. Огромным, тёплым, родным, стоящим на краю пропасти так уверенно, словно горы построили его сами. — Ну что встал, — сказал Лейф, поравнявшись с ним. — Замок не убежит. — Знаю, — сказал Эйвен. — Просто смотрю. — Насмотришься потом. Мама ждёт. Если мы опоздаем к ужину — она убьёт нас всех, включая лошадей. Хельга стояла у ворот. Не в дверях замка — у ворот, внешних, каменных, тех, что отделяли двор от дороги. Стояла, и ждала, и её руки были сложены на переднике — не от спокойствия, а от того, что если бы они не были сложены, они бы дрожали, а Хельга не позволяла себе дрожать на людях. Она увидела его — ещё издалека, на чёрной лошадке, на фоне закатного неба, — и её лицо прошло тот путь, который проходит лицо матери, увидевшей сына после долгой разлуки: от узнавания — через потрясение — к радости, которую невозможно вместить в одно лицо. Он спешился. Подошёл. И Хельга обняла его. Не так, как обнимал Бранд, — без сдержанности, без мужской скупости на жесты. Хельга обняла его так, как обнимала всегда — всем теплом, всем запахом сдобы и трав и того особого, домашнего, ни на что не похожего запаха, который Эйвен помнил с детства и по которому тосковал все пять лет, хотя никогда не сказал бы этого вслух. — Мой мальчик, — говорила она, и её голос дрожал, и она не пыталась это скрыть. — Мой мальчик вернулся. Она отстранилась — на длину рук, не отпуская, — и посмотрела на него. Снизу вверх, потому что он стал выше неё, значительно выше, и это потрясение — мальчик, которого она кормила кашей и укладывала спать, стоит перед ней и смотрит сверху вниз — отразилось на её лице мгновенной растерянностью. — Теперь уже не мальчик, — сказала она, и её руки поднялись к его лицу, коснулись щёк — привычным, материнским жестом, проверяя, ощупывая, узнавая. — Какой ты высокий. И худой. Я же говорила — они тебя там не кормят. Я знала. Я посылала пироги каждый месяц, и всё равно — кожа да кости. — Тётя Хельга... — Не перебивай. Дай посмотреть. — Она оглядела его с ног до головы — цепким, хозяйским взглядом, которым оглядывают лошадей на ярмарке и детей после долгого отсутствия. — Мантия хороша, это я знаю, Марет чаровала. Но рубашка — что это за рубашка? Где рубашки, которые я присылала в том году? Не подошли? Конечно не подошли. Я ошиблась с размером. — Она покачала головой. — Ты вырос на целую ладонь с тех пор, как я мерила. Нужно будет всё перешивать. Завтра же. Эйвен улыбался. Стоял — высокий, бледный, тонкий, чёрный маг с крыльями тьмы и золотым браслетом на запястье, глава древнего рода, первый ученик академии, — и улыбался, как мальчик, которого встретила мать. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Спасибо. — Глупости, — сказала Хельга, и её глаза блестели. — За что спасибо? За то, что делаю то, что должна? Ты — мой. Мой мальчик. Был, есть и будешь, хоть ты трижды глава рода и четырежды высший маг. Для меня ты всегда будешь тем мальчиком, который забирался ко мне на колени и просил рассказать сказку. — Мне было шесть, — сказал Эйвен. — Тебе было девять, — поправила Хельга. — И десять. И одиннадцать. Не ври тёте. Лейф за его спиной фыркнул. Мирена хихикнула. Даже Торвин позволил себе тень улыбки. — Где ты будешь жить? — спросила Хельга, переходя от объятий к делу с той скоростью, которая отличала её от всех остальных обитателей замка. — В башне главы рода? — Да, — кивнул Эйвен. — Я поселюсь в башне. — Тогда можешь подниматься, — сказала она, и в её голосе зазвучала та особая нотка хозяйской гордости, которая означала, что всё подготовлено, и подготовлено идеально. — Комнаты готовы. Все твои вещи сейчас принесут. Он не успел дойти до лестницы. Тётушки появились — обе, одновременно, как будто ждали за углом, что, вероятно, так и было. Марет — сухонькая, прямая, с пронзительными серыми глазами, которые немедленно ощупали его с ног до головы, оценивая состояние здоровья, энергетических каналов, одежды, обуви и общей степени безалаберности с такой скоростью, что любой академический целитель позавидовал бы. — Бледный, — констатировала она. — Зелья пил? — Пил. — Какие? — Укрепляющее Финна. Три капли каждое утро. — Хорошее зелье, — признала Марет, и это было высочайшей похвалой, на которую она была способна. — Мальчик знает толк в серебряном мхе. Но мои рецептуры ему не помешают. Завтра — ко мне. Осмотр. Полный. — Марет, дай ему хотя бы переночевать, — сказала Бригит, появляясь из-за её плеча. Мягкая, улыбчивая, с тёплыми руками, которые немедленно нашли руки Эйвена и сжали их — нежно, бережно, как сжимали тогда, когда он был маленьким и больным и мир был тёмным. — Мой хороший. Мой дорогой. Вернулся. Она обняла его — мягко, не по-хельгиному, а по-своему, — и её объятие пахло травами и мёдом и чем-то ещё, чем-то невыразимым, что было сутью Бригит: покоем. Рядом с ней мир замедлялся, и боль отступала, и сердце билось ровнее. — Мы тебя ждали, — прошептала она. — Каждый день. Каждый вечер. Марет не скажет, но она считала дни. — Ничего подобного, — сказала Марет. — Я считала зелья. Его запас должен был закончиться в середине весны, и я готовила новую партию. — Она считала дни, — повторила Бригит, улыбаясь. Потом они говорили — обе, одновременно, перебивая друг друга, что случалось крайне редко и означало крайнюю степень волнения. Марет — о новых рецептурах, о лунном корне с верхней поляны, о свойствах серебряного мха, выращенного Бригит в оранжерее, о том, что у Эйвена совершенно невозможный цвет лица и что пять лет без горного воздуха — это преступление. Бригит — о деревенских, которые ждут, о старике Бриннере, у которого ноет спина и который каждую неделю спрашивает, когда вернётся молодой господин, о том, что в замке стало тише без него и что камины горели не так ярко. — Всё, всё потом, — голос Бранда, как всегда, прорезал разговор, как топор прорезает дерево. — Дайте ему отдохнуть. С дороги. Голодный. Уставший. Потом расскажете. Потом. Завтра. Послезавтра. У нас теперь много времени. Тётушки замолчали — Марет с видом оскорблённого достоинства, Бригит с понимающей улыбкой. Хельга уже ушла — на кухню, разумеется, потому что ужин сам себя не приготовит, хотя, зная Хельгу, он был готов ещё утром и сейчас она просто следила, чтобы всё было идеально. Мирена напоследок сунула Эйвену в руки маленький свёрток — «от меня, потом откроешь, не при всех» — и убежала, рыжая коса мелькнула за углом. И наконец — тишина. Эйвен стоял у подножия лестницы, ведущей в башню главы рода, и замок обнимал его — стенами, теплом, запахами, звуками, памятью. Башня главы рода. Его башня. Он поднимался по ступеням — медленно, как не поднимался никуда уже давно. Не потому что устал, хотя устал. Не потому что ноги не несли. А потому что каждая ступень была воспоминанием, и он хотел коснуться каждого. Его ладонь скользила по стене — по тёплому камню, отполированному столетиями рук, касавшихся его до него. Камень помнил. Помнил его отца, и отца его отца, и всех Тенвальдов, живших в этой башне, ходивших по этим ступеням. Камень помнил и его — мальчика, который бегал здесь босиком, потому что ступени были тёплыми от горячих источников, проведённых сквозь стены, и его маленькие ноги шлёпали по ним звонко, как капли по воде. Он остановился на площадке второго этажа. Здесь была ниша в стене — небольшая, с каменной скамьёй. Его ниша. Его тайное место — когда ему было шесть, семь, восемь, он забирался сюда с книгой и одеялом и читал, пока тётушки не находили его и не уводили спать. Ниша не изменилась. Только стала меньше — или он стал больше. Он провёл пальцами по камню скамьи и улыбнулся. Третий этаж. Комната, которая была кабинетом отца. Дверь — тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой в виде свернувшегося дракона. Эйвен коснулся ручки — и она была тёплой, как всё в этом замке, и знакомой, как собственная рука. Он помнил, как поворачивал её в детстве — двумя руками, потому что одной не хватало силы, — и входил в кабинет, и отец поднимал голову от свитков и улыбался. Он не вошёл. Не сейчас. Завтра. Завтра он откроет эту дверь и сядет за этот стол и начнёт — по-настоящему начнёт — быть главой дома. Но сегодня — сегодня достаточно коснуться ручки и вспомнить. Четвёртый этаж. Его комнаты — те, что Хельга приготовила для него. Он вошёл. Хельга приготовила их — конечно, идеально. Кровать — широкая, из горского дуба, с периной, от которой поднимался запах лаванды и горных трав. Камин — горящий, бездымный, дающий ровное тепло. Гобелены на стенах — старые, родовые, с вышитыми на них горами и звёздами. Окно — большое, с витражным стеклом, и сквозь него закатное солнце заливало комнату цветным светом: синим, золотым, алым, — и мир за стеклом был сказочным, как был сказочным в детстве, когда он стоял у этого окна и смотрел на горы. На столе — кувшин с горячим чаем, накрытый полотенцем. Чашка — его чашка, глиняная, с неровной ручкой, которую он сам слепил в семь лет и которую Хельга хранила все эти годы. Рядом — тарелка с печеньем, ещё тёплым. На кровати — одеяло. Новое, толстое, мягкое, с вышитыми на нём звёздами — серебряными на чёрном поле. Работа Хельги — он узнал её стежки, ровные, аккуратные, терпеливые. Эйвен подошёл к окну. Встал. Положил ладони на каменный подоконник — тёплый, всегда тёплый. Посмотрел на горы — на их силуэты в закатном свете, чёрные на фоне пылающего неба, вечные, неизменные, те же, что были здесь тысячу лет назад и будут через тысячу лет. Он взял с полки маленькую фигурку — деревянного коня, вырезанного дядей Брандом, когда Эйвену было четыре года. Неуклюжего, с кривыми ногами и слишком большой головой. Эйвен сжал его в ладони — тёплое дерево, отполированное детскими пальцами до блеска, — и воспоминания хлынули: запах стружки, большие руки Бранда, голос: «Смотри, это конь, как настоящий, ну почти.» Он поставил коня обратно. Провёл пальцами по корешкам книг на полке — детских, со сказками, с картинками, которые рисовала Бригит. По резной шкатулке, в которой хранились его первые магические камни — маленькие, невзрачные, подаренные Марет для тренировок. По серебряному зеркалу матери, оставленному здесь давным-давно, ещё до того, как она перестала узнавать его. Он не открыл зеркало. Просто коснулся. Потом сел на кровать, не снимая сапоги, не снимая мантию. Просто сел и положил руки на колени и закрыл глаза. Замок жил вокруг него. Он слышал — приглушённо, через камень и дерево — голоса внизу: Хельга командовала на кухне, Лейф смеялся, Мирена о чём-то спорила с Торвином, Бранд отдавал распоряжения слугам о сундуках. Тётушки шуршали в своих комнатах — Марет гремела склянками, Бригит напевала. Камин потрескивал. Чай на столе ещё парил. Одеяло со звёздами ждало. За витражным окном горы розовели в последнем свете дня. Золотой браслет на запястье грел — тихо, ровно, как далёкий пульс. Ну вот я и дома, — подумал Эйвен. И в этой мысли — простой, тёплой — уместилось всё: и пять лет разлуки, и повреждённое сердце, и крылья, и шрамы, и друзья, оставленные за горизонтом, и пять комнат, ждущих гостей, и нежить на западной опушке, и лунный корень на верхней поляне, и тётя, которая ошиблась с размером одежды, и дядя, который сказал «маг вернулся», и лошадка, которая фыркнула одобрительно, и деревянный конь с кривыми ногами, и чашка с неровной ручкой, и звёзды на одеяле. Дом. Он был дома.