Глава 39. Видение

Сон пришёл на излёте ночи — в тот глухой час, когда тьма за окнами густеет до предела, прежде чем начать сдаваться рассвету. Эйвен знал эти сны. Узнавал их мгновенно — по особой плотности воздуха, по тишине, которая была не пустотой, а присутствием, по тому, как мир вокруг становился одновременно яснее и бесконечнее, чем наяву. Обычные сны были размытыми, текучими, ускользающими. Эти — были реальнее камня. Она стояла перед ним. Чёрная Госпожа. Прекрасная дева в чёрном плаще, усыпанном звёздами, — но сегодня звёзды на плаще горели тревожно, пульсируя, как сердца испуганных зверей. Её лицо — бледное, совершенное, нечеловечески красивое — было таким, каким Эйвен видел его редко: суровым. Не холодным — суровым. Лицо матери, которая пришла не утешать, а предупредить. — Маленький мой, — сказала она. Голос — тот голос, который пел ему колыбельные и шептал «потерпи» в те ночи, когда сердце отказывало. Но сейчас в нём звенела сталь. — Я покажу тебе, что происходит. Смотри внимательно. Мир вокруг изменился. Сначала — горы. Не его горы, не родные хребты Тенвальдов, а другие — дальние, северные, те, что стояли за дикими землями, за пределами карт. Он видел их сверху — как птица, как ветер, — и они были чёрными, изломанными, с ущельями, похожими на шрамы на лице земли. В ущельях что-то двигалось. Эйвен присмотрелся — и сердце сжалось. Лунные гоблины. Он знал о них — из книг, из уроков Нокс, из тех ночных разговоров с Госпожой, которые уходили далеко за пределы академических программ. Лунные гоблины — лунари, как их называли в древних текстах, — были не нечистью и не нежитью. Они были народом. Живым, древним, разумным. Дети Чёрной Госпожи — как люди были детьми Белой. Сияющая тьма текла в их жилах естественно, как белая энергия текла в жилах людей, и она не причиняла им ни боли, ни холода, ни безумия. Она была — их. Серокожие великаны — выше человека на голову, на две, — с руками длинными и сильными, с лицами, которые казались высеченными из камня, и с глазами — огромными, серебряными, сияющими внутренним светом, как сияют звёзды сквозь горный туман. Они были красивы — той странной, нечеловеческой красотой, которая пугает и завораживает одновременно. Мудрые. Тихие. Сторонящиеся людей — не из страха, а из выбора, как выбирают одиночество те, кому не нужна толпа. Они жили в местах, куда люди не добирались, — в глубоких пещерах, на вершинах, где воздух слишком разрежён для человеческих лёгких, в расщелинах, где тьма была не отсутствием света, а домом. Они строили — из камня и тени — города, которых никто не видел. Они пели — песни, которых никто не слышал. Они хранили тьму — ту, первозданную, звёздную, — как хранят дети наследие матери. Эйвен видел их однажды — в видении, которое Госпожа подарила ему на третьем курсе. Серебряные глаза в темноте пещеры. Тихий голос, похожий на гул горного эха. Рука — серая, огромная, — протянутая к маленькому светящемуся камню, как протягивает руку мать к ребёнку. Он помнил. Он запомнил — ту нежность. Ту тишину. Ту мудрость в серебряных глазах. Теперь он смотрел — и не узнавал. Орды. Тысячи лунных гоблинов, сбитые в колонны, движущиеся по ущельям, как движется поток грязной воды после ливня — слепо, неудержимо, разрушительно. И глаза. Эйвен видел их глаза — и его затошнило. Не от страха. От горя. Серебро погасло. Серебряное сияние, мудрое и спокойное, — погасло. На его месте — мутный блеск, тусклый, как свет гнилушки. Звериный. Пустой. Это были глаза существ, из которых вырвали разум и вместо него вложили что-то другое — голод. Ярость. Слепую, безразличную жестокость, которая не знает ни цели, ни предела. И от них шло — Эйвен почувствовал это всей своей тьмой, каждой нитью, каждой звездой — шло дыхание нежити. Гнилой, тяжёлой, удушающей. Энергии смерти, вплетённой в живые тела. Как яд, впрыснутый в кровь. Как проклятие, вшитое в душу. Живые существа, начинённые смертью. Нет, — подумал Эйвен. — Нет. Это невозможно. Это... — Он извращает моих детей, — сказала Чёрная Госпожа. Её голос — и Эйвен услышал то, чего не слышал никогда, за все десять лет ночных встреч. Боль. Не человеческая боль — богиня не чувствует так, как чувствуют люди. Другая. Глубже. Шире. Боль матери, чьих детей корёжат и ломают на её глазах, и она, Госпожа тьмы, хранительница звёздного мрака — не может их защитить. — Кто? — спросил Эйвен. Госпожа протянула руку. В воздухе — в пространстве сна, которое было бесконечным — проявился силуэт. Размытый. Нечёткий. Как отражение в мутной воде, как тень на стене в пасмурный день. Фигура — человеческая? Не совсем. Высокая. В чём-то, что могло быть плащом или мантией. Лицо — невидимо, затёрто, как будто кто-то провёл ладонью по мокрому рисунку. — Он заключил союз с Лордом Праха, — сказала Госпожа. — И Лорд Праха укрывает его от моего взора. Лорд Праха. Эйвен знал это имя. Древнее. Запретное. Из тех, что произносят шёпотом и не повторяют дважды. Лорд Праха — не бог и не демон. Нечто среднее. Нечто, что существовало до богинь, нечто, что было тогда, когда мир ещё не решил, будет он жить или умрёт. Воплощение распада. Не смерти — смерть была частью жизни, Чёрная Госпожа знала это лучше всех. Распада. Конца без продолжения. Праха, из которого ничего не вырастет. Нокс однажды упомянула его — коротко, мельком, на четвёртом курсе, когда объясняла природу нежити. «Нежить — это отголоски Лорда Праха. Его тень. То, что осталось, когда богини загнали его в глубину мира. Он не мёртв — нельзя убить то, что никогда не жило. Он — спит. И лучше бы не просыпался.» Он не просыпается, — понял Эйвен. — Но кто-то заключил с ним сделку. Кто-то — получил его силу. Или его защиту. И этот кто-то — извращает лунных гоблинов, превращает их в армию, начинённую энергией нежити. И Госпожа не может его рассмотреть. — Я не могу увидеть его лицо, — подтвердила Госпожа, как будто слышала его мысли. Она всегда слышала. — Лорд Праха — мой враг, древний враг. Его тень непроницаема для моего взора. Но ты, маленький мой, — она посмотрела на него, и в её звёздных глазах была та нежность, которая всегда была только для него, — ты — мой и не мой. Ты — человек. Дитя обоих миров. Ты можешь пройти там, где я слепа. Видение сместилось. Орды — ближе. Движение — быстрее. Ущелья вели на юг, к хребту, к перевалам. К людям. — Помоги моим детям, — сказала Чёрная Госпожа. — Защити мир. А я буду с тобой. Эйвен смотрел на орды. На потухшие серебряные глаза. На тела — могучие, прекрасные, созданные для жизни среди звёзд — превращённые в орудия разрушения. На тьму — его тьму, их общую тьму, — извращённую, отравленную, обращённую в оружие. Он опустился на колено. Так, как встают на колено перед теми, кого любят, перед теми, чью боль разделяют. — Я сделаю, что смогу, Чёрная Госпожа, — сказал он. И его голос был тем голосом, которым он говорил в склепе, перед личом, перед смертью: ровным и не знающим колебаний. — Но сначала я должен позаботиться о моих людях. О тех, кто мне доверился. Госпожа посмотрела на него. Долго. Звёзды на её плаще горели ярче — горели так, как горит надежда в глазах матери, которая видит, что её ребёнок вырос и стал тем, кем должен был стать. — Если его не остановить, — сказала она, и её голос стал тихим и тяжёлым, окончательным, — ты их не спасёшь. И исчезла. Эйвен проснулся. Рывком — как просыпаются от падения, от удара, от крика, которого никто не слышит. Сел в кровати — мокрый от пота, с колотящимся сердцем, с ледяными руками, хватающими одеяло. Звёзды, вышитые Хельгой, мерцали в полутьме — серебряные на чёрном, как глаза лунных гоблинов, которые он только что видел. Тех, прежних. Мудрых. Живых. Сердце стучало — рвано, быстро, с тем сбоем на каждом пятом ударе, который означал: слишком много. Слишком сильно. Слишком. Он потянулся к флакону. Три капли. Под язык. Горечь серебряного мха. Подождал. Десять ударов. Двадцать. Сердце выровнялось — не успокоилось, нет, но перестало метаться, как птица в клетке. Он сидел в темноте и дышал. Орды. Лунные гоблины. Лорд Праха. Размытый силуэт. Армия нежити в живых телах. «Если его не остановить — ты их не спасёшь.» Он посмотрел на свои руки. Бледные. Тонкие. Руки восемнадцатилетнего мага с повреждённым сердцем, который не может колдовать больше четырёх часов в день. Руки, которые ставят защитные контуры, варят чай, пишут письма друзьям. Руки, которые должны — если он правильно понял Госпожу — остановить того, кого не может рассмотреть даже богиня. Я — один чёрный маг в горном замке. С тётушками-ведьмами и дядей, который не маг. С четырьмя деревнями и семнадцатью хуторами. С сердцем, которое не выдержит настоящего боя. И Госпожа просит меня спасти мир. Он закрыл глаза. Открыл. Встал. Босые ноги на тёплом камне — горячие источники грели пол. Подошёл к столу. Зажёг свечу — щелчком пальцев, привычно, тьма вспыхнула на фитиле серебристым огнём. Достал карту с точками, стрелками, датами. Расстелил. Стрелки. С севера. Из-за хребта. Из диких земель. Не «что-то гонит нежить». Нежить бежит от них. От орд. От армии, которая идёт на юг. Он взял перо. Начал писать — быстро, мелко, на чистом листе: Что известно: 1. Нечисти стало больше — везде, не только у меня. Рован подтвердил. 2. Слухи о чёрных магах — организованная кампания. Рован подтвердил. 3. Лунные гоблины — извращены. Разум вырван, замещён энергией нежити. Орды движутся на юг. (Видение Госпожи.) 4. Некто заключил союз с Лордом Праха. Госпожа не может его рассмотреть. Что неизвестно: 1. Кто этот «некто». 2. Зачем ему армия лунных гоблинов. 3. Связаны ли слухи о чёрных магах с его планами (слишком удобное совпадение, чтобы быть случайным). 4. Сколько времени до вторжения. Что нужно сделать: 1. Укрепить защиту владений. 2. Написать Вариану. Он — высший маг. Он должен знать. 3. Связаться с Кейраном через тьму. Он может знать или почувствовать. 4. Сообщить Альдену. Армия — его дело. (Но осторожно — Рован просил не раскрывать источники.) 5. Дождаться вестей от Рована. Он остановился. Перечитал. Посмотрел на пункт четвёртый. Альден. Его отряд — двенадцать магов. Если орды дойдут до людей... Он коснулся браслета. Золото — тёплое, горячее. Пульс Альдена — ровный, спокойный. Спит. Спи, Валерон. Спи, пока можно. Эйвен сел за стол. Свеча горела. Карта лежала перед ним. За окном — горы, тёмные, безмолвные. И где-то за ними, за хребтами и ущельями, тысячи серебряных глаз, лишённых разума, смотрели в ночь — пустыми, голодными, мёртвыми взглядами. Мир менялся. Тихо. Неуклонно. Как меняется погода перед бурей — ещё светло, ещё тепло, ещё можно обмануть себя, что всё в порядке. Но буря шла. И восемнадцатилетний маг с повреждённым сердцем сидел за столом и составлял план. Потому что больше — некому.