Глава 40. За гряду камней

Письмо пришло на третий день после того, как браслет обжёг запястье. Не тёплым, привычным, ровным пульсом — обжёг. Коротким всплеском, резким, как вскрик, — и тут же стих, вернулся к неровному, далёкому биению. Альден сидел за столом над отчётами и замер с пером в руке, и чернила капнули на карту северной границы, расплывшись чёрным пятном. Он прижал ладонь к серебру. Пульс. Неровный. Быстрый. Тревожный. Эйвен. Что случилось? А через три дня — письмо. Голубь сел на подоконник дома Валерон утром. Письмо было коротким. Эйвен писал коротко, сухо, тем языком, которым не писал никогда. «Альден. Нечисть — не случайность. Я знаю больше, чем могу написать. Мне нужно, чтобы ты оказался на северной границе. Любым способом. Как можно скорее. Северо-западное направление, за перевалом Грейхорн. Там — ответы. И опасность. Будь готов к тому, чего нет в учебниках. Э.» Альден прочитал письмо дважды. Запомнил — каждое слово, каждую букву. Потом сжёг — белым пламенем, коротким, точным, как учили, — и пепел развеял за окном. Потом пошёл к Кристиану. Кабинет старшего Валерона — тёмное дерево, карты на стенах, идеальный порядок на столе. Кристиан сидел в кресле, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, и читал что-то, что заставляло его хмуриться. — Северная граница, — сказал Альден с порога. Без приветствия, без предисловий. — Мне нужно ехать. Кристиан поднял глаза. Синие — валероновские, материнские. Оценивающие. — Зачем? — Нечисть. Отчёты за последние три недели — активность на северо-западе выросла вчетверо. Гарнизонные маги не справляются. Это не обычная нежить, Кристиан. Что-то изменилось. Я командир боевого отряда, и это моя работа — выяснить, что. Он положил на стол папку — Торн готовил её два дня, хмуро и безупречно: графики, карты, сводки из гарнизонов. Стрелки на карте — все с северо-запада, все сходящиеся к одной точке. Перевал Грейхорн. Кристиан взял папку. Листал — быстро, цепко, глазами человека, привыкшего отделять факты от домыслов. — Ты хочешь поехать сам, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Да. — С отрядом? — С половиной, шестеро, разведка. Изучить обстановку, составить доклад, вернуться. Кристиан молчал. Его пальцы — длинные, тонкие — постукивали по краю папки. Он думал. Просчитывал. Взвешивал — как взвешивают монеты на весах, до последнего грана. Альден ждал. Не подталкивал, не торопил. Стоял — ровно, прямо, в белой мантии, с медальоном на груди. Восемнадцатилетний командир, запрашивающий разрешение на операцию. Не мальчик, просящий у старшего брата позволения. — Хорошо, — сказал Кристиан. Закрыл папку. Посмотрел на Альдена — тем взглядом, в котором уже не было только расчёта, в котором со времён их ссоры за ужином появилось что-то ещё, что-то хрупкое и осторожное, как побег, пробивающийся сквозь камень. — Разведка. Не более. Не ввязывайся в бой без крайней необходимости. — Понял. — И, Альден... — Да? Кристиан произнёс не то, что хотел, а то, что смог: — Вернись с докладом. Вернись живым, — услышал Альден. Вернись живым, — не сказал Кристиан. — Вернусь, — сказал Альден. И вышел. *** Он взял шестерых: Ренарда, Лиру, Брана и троих из второй тройки — Кейла, Дарна и Морвена. Лучшая половина отряда. Те, с кем он прошёл катакомбы, Кросшор и десяток зачисток помельче. Те, кому доверял. — Северная граница, — сказал он на сборе, коротко, в казарменном дворе, на рассвете. — Разведка. Нечисть. Возможно — то, чего мы не видели раньше. — Что значит «чего не видели»? — спросил Ренард. — Значит — будьте готовы ко всему. Щиты — полные. Зелья — двойной запас. Лира — разведка на два часа вперёд. Они выехали на рассвете, пока столица ещё спала. Три дня бешеной скачки на север — Альден гнал так, что лошади темнели от пота, и Ренард ворчал, и Лира молчала, потому что умела читать командира: если Альден торопится и не объясняет почему — значит, есть причина, и причина важнее объяснений. Бран ехал рядом с Альденом — молча, как всегда, как ходит тень. Его рыжие волосы горели на осеннем солнце, а щит — не магический, обычный, круглый, с побитым краем — был приторочен к седлу. Бран не расставался с ним. Как Альден — с браслетом. На третий день — перевал Грейхорн. Граница. Дальше — дикие земли. Леса — старые, тёмные, с деревьями, которые не знали топора, с кронами, сомкнувшимися так плотно, что дневной свет пробивался сквозь них лишь редкими пятнами, как сквозь прохудившуюся крышу. Тропы — звериные, узкие, петляющие среди корней. Воздух — тяжёлый, с тем сладковатым привкусом, который Альден помнил по катакомбам, по склепу на пятом курсе. Привкус нежити. Только — сильнее. Гуще. Как будто не отдельные мертвецы бродили по этим лесам, а сам лес пропитался чем-то гнилым, тленным, чуждым. — Здесь, — сказала Лира. Она спешилась, присела, провела ладонью по земле — Следы. Много. Тяжёлые. Глубокие — вдавлены в грунт, как камнями. Не человеческие. Не звериные. Размер ступни — вдвое больше моей. — Нежить не оставляет следов, — сказал Бран. — Вот именно. — Лира подняла голову. Посмотрела на Альдена. Серо-зелёные глаза — серьёзные, без привычной полуулыбки. — Командир, это не нежить. Это — живое. Большое. И его — много. Альден коснулся браслета. Серебро. Пульс — далёкий. Неровный. Частый. Эйвен. Ты знал. Ты знал, что здесь. — Вперёд, — сказал он. — Осторожно. Лира — разведка. Ренард — рядом. Остальные — боевой порядок. Щиты — наготове. Они углубились в лес. Тишина была неправильной. Не лесной — в лесу всегда кто-то шуршит, стрекочет, возится в подстилке. Здесь — ничего. Мёртвая тишина. Тишина места, из которого ушло всё живое, потому что живое чувствует то, что мёртвое — нет. Лира скользила впереди — невидимая, растворённая в тенях, — только иногда мелькала силуэтом между стволами. Возвращалась, шептала: «Следы — свежие. Десятки. Идут на юго-восток.» Потом: «Обломанные ветки. На высоте двух с половиной саженей. Что бы это ни было — оно выше нас. Намного.» Альден чувствовал — кожей, позвоночником, той частью мага, которая существует за пределами разума и отвечает за одно: выжить. Что-то было рядом. Что-то большое, и тяжёлое, и чуждое, и от этого чуждого его белая энергия сжималась в тугой горячий узел под рёбрами, как сжимается зверь перед прыжком. — Командир, — тихо позвал Ренард. Его рука лежала на мече. — Слева. В овраге. Движение. Альден повернул голову. Глаза. В темноте оврага — глаза. Не серебряные — мутные, тусклые, как гнилушки во мху. Много. Десятки пар, мерцающих в полумраке, неподвижных, смотрящих. — Щиты! — крикнул Альден. Они вышли. Из оврага — и из-за деревьев, и из тени, и из земли, казалось, — потому что их было так много, что прятаться за деревьями они не могли, они просто были везде. Лунные гоблины. Альден никогда их не видел. Никогда не представлял — ни по описаниям из лекций Нокс, ни по рисункам в старых трактатах, которые, как оказалось, не передавали ничего. Серая кожа — толстая, грубая, покрытая чем-то, похожим на трещины в скальной породе. Огромные — на голову, на две выше Ренарда, на три выше Лиры. Руки — длинные, мощные, до колен, с пальцами, оканчивающимися когтями, каждый — длиной с кинжал. Лица — тяжёлые, широкие, с выступающими надбровными дугами и глубоко посаженными глазами. И глаза. Мутные. Пустые. Без разума, без мысли, без проблеска того, что делает живое — живым. Только голод. Только ярость. Только слепое, бессмысленное — убить. И от них шло — Альден почувствовал это всей своей белой энергией, как чувствуют сквозняк, как чувствуют жар пожара за стеной — дыхание нежити. Тяжёлое, гнилое, удушающее. Живые тела, начинённые смертью. Существа, которые были когда-то разумными, мирными, дети Чёрной Госпожи, — и которых кто-то превратил в это. То, чего нет в учебниках. — Бой! — крикнул Альден. Он ударил первым. Копьё белого света — концентрированное, точное, такое, от которого рассыпались в прах мертвецы в катакомбах и падали наёмные маги в Кросшоре, — врезалось в грудь ближайшего гоблина. Гоблин пошатнулся. Отступил на шаг. На его груди — ожог, дымящийся, глубокий. Но он не упал. Не рассыпался. Он зарычал — низким, утробным рыком, от которого задрожали листья на деревьях, — и бросился вперёд. Живые, — понял Альден. Мгновенно, как понимают в бою — не разумом, а телом. — Они живые. Белая энергия уничтожает нежить, но они — не нежить. Они — живые существа с нежитью внутри. Энергия бьёт по нежити, но не убивает тело. Нужно бить вдвое, втрое сильнее — или бить по-другому. — Полная мощность! — крикнул он. — Не жалейте! Бой. Настоящий, яростный, безнадёжный бой — не катакомбы с бродячими мертвецами, не Кросшор с наёмниками, а бой, в котором враг — быстрее, тяжелее, крепче и его больше. Ренард рубил мечом, усиленным белой энергией, — его удары оставляли дымящиеся раны, глубокие, страшные, — но гоблины шли дальше, с ранами, которые убили бы человека, но их лишь замедляли. Бран держал щит — огромный, белый, сияющий, — и щит трещал, потому что удары когтей по нему были такой силы, что Бран, огромный Бран, отъезжал назад по земле, и его сапоги оставляли борозды в грунте. Лира билась на фланге — быстрая, точная, невидимая, — но уязвимых мест у гоблинов было мало, каменная кожа отражала заклинания, как скала отражает дождь. Двадцать. Может, двадцать пять. Против семерых. Альден бил в полную силу — золотой свет хлестал из его рук, ослепительный, яростный, каждый удар — с вложением всего, всей воли. Один гоблин рухнул — от трёх ударов подряд, в грудь, в голову, в грудь. Второй — от удара мечом Ренарда и заклинания Альдена одновременно. Третий — отползал, дымясь, шевелясь. Но остальные — напирали. Тяжёлые, неудержимые, как горный обвал, как каменная стена, идущая на тебя. И энергия нежити — густая, давящая — просачивалась сквозь щиты, забиралась под кожу, как ледяная вода. — Командир! — крик Лиры. — Справа! Ещё группа! Из-за деревьев — ещё десять. Пятнадцать. С тем же рыком, с теми же мёртвыми глазами. Тридцать пять. Против семерых. Нет. Не выстоим. — Отходим! — крикнул Альден. — Все — назад! Боевое отступление! Ренард — арьергард! Бран — щит на группу! Лира — веди! Они отходили — организованно, тройками, прикрывая друг друга, как тренировались, как вбили в мышцы за месяцы работы. Ренард бил последним — тяжело, яростно, его меч оставлял борозды на серой коже. Бран нёс щит — и нёс на плече Кейла, у которого подогнулись ноги от истощения. Лира вела — чутьём, инстинктом, по звериным тропам, между корнями. Гоблины шли за ними. Не бежали — шли. Тяжело. Неотвратимо. Как лавина. Как горный обвал. Не торопясь. Зная, что добыча — рядом. Альден бил — спиной к отряду, лицом к преследователям, золотые вспышки рвали темноту леса. Один гоблин упал. Второй. Но остальные переступали через упавших и шли дальше. Энергия кончается. Ренард — ранен, плечо. Бран — на пределе. Мы не удержим. Он коснулся браслета — машинально, между ударами, пальцами, которые уже горели от перенапряжения. Серебро обожгло — горячее, пульсирующее, живое, бьющееся быстро-быстро, как сердце зверя, учуявшего опасность. Тенвальд. Где ты. Стук копыт. Сначала Альден не поверил. Решил — кровь в ушах, потому что в бою шумит кровь, и слышишь то, что хочешь слышать. Но стук стал громче — быстрый, ритмичный, копыта по камням, — и из-за деревьев, из сумерек, из ниоткуда вылетел всадник на чёрной лошади. Растрёпанные ветром чёрные волосы, горящие чёрные глаза, бледное лицо. И серебристая тьма, текущая из ладоней, из тела, из воздуха вокруг него. Эйвен. — За гряду камней! — крикнул он, и его голос — тихий, ровный, Эйвен, который никогда не кричал, — разрезал лес, как клинок, и двенадцать пар мутных глаз повернулись к нему, и двенадцать рыков стихли на мгновение, потому что серебристая тьма ударила их, как имя, которое ты забыл, но тело помнит. — Отходите за гряду! Я закрою контур! Альден не спросил — откуда, как, почему. Не было времени. Было — доверие. Пять лет доверия, вбитого в кости, в мышцы, в ту часть души, которая отвечает не за разум, а за веру. — За камни! — рявкнул он отряду. — Все — за камни! Бегом! Гряда — выступ скальной породы, торчащий из земли, как хребет дремлющего зверя, — была в тридцати шагах. Они бежали. Ренард — последним, хромая, с мечом в руке, с кровью, текущей по предплечью. Бран — с Кейлом на плече. Лира — прикрывая фланг одной рукой, другой — ведя за собой Морвена, у которого тряслись колени. Альден перепрыгнул через камни — и обернулся. Эйвен стоял перед грядой. Один. Спешившись — чёрная лошадка убежала сама, горская, умная, знающая, когда нужно бежать. Стоял — лицом к гоблинам, спиной к людям, тонкий, чёрный силуэт на фоне серого леса, хрупкий, как нарисованный тушью на бумаге. Он поднял руки. Серебристая тьма хлынула — не из ладоней. Из него. Из всего тела — из каждой поры, из каждого канала, из того места, где тьма жила с восьми лет, — и упала в землю. В камни гряды, в скальную породу, в корни, в саму ткань горы. И побежала — влево, вправо, вверх — серебристыми нитями, теми самыми, что он плёл на границах своих земель, — только сейчас быстрее, яростнее, горящими не тихим лунным светом, а холодным серебряным пламенем. Контур замкнулся. Стена — невидимая для глаз, но ощутимая каждым магом за камнями — встала между ними и гоблинами. Не стена — завеса. Серебристая, мерцающая, сотканная из тьмы, из лунного серебра, из той силы, которая была Эйвена и ничьей больше. Первый гоблин ударил в неё — всем весом, с разбегу, две с лишним сажени каменной ярости. Завеса вспыхнула серебром. Гоблин отлетел — и покатился по земле, рыча. Второй. Третий. Десятый. Они бились в контур — слепо, яростно, молотя когтями по серебристому свету. Рык — низкий, утробный — сотрясал деревья. Контур стоял. Эйвен опустил руки. Повернулся. Его лицо было серым — с ввалившимися глазами и синевой под ними. Но голос — ровный. — Будьте моими гостями, — сказал он. И слабо улыбнулся. До замка — два часа пешком. Лошадей собрали по дороге — Эйвенова чёрная кобылка вернулась сама и привела за собой остальных. Ехали молча. Раненые — в сёдлах, поддерживаемые соседями. Кейл — на Брановом гнедом, привалившись к широкой спине. Альден ехал рядом с Эйвеном. Не спрашивал — пока. Смотрел. На бледное лицо, на руки — ледяные, белые, — на то, как Эйвен сидел в седле: прямо, но с тем напряжением, которое выдаёт человека, удерживающего себя от падения силой воли. Контур. Против тридцати пяти гоблинов. Мгновенно. Один. Сколько это стоило тебе, Тенвальд? Замок появился из-за поворота горной дороги — тёплый камень, витражные окна, фонтан во дворе, каменный козёл, пускающий воду. Бранд ждал у ворот — видимо, Эйвен предупредил заранее. Его лицо было каменным, но глаза — тревожными. — Тётушки, — позвал Эйвен, спешиваясь. Его голос был тихим, но в замке Тенвальд тихие голоса слышали все — так было устроено: камни несли звук, как река несёт лодку. — Нам нужно разместить отряд белых магов. Умыть, накормить, подлатать и уложить спать. Хельга появилась мгновенно — как появляются люди, для которых забота о других есть не обязанность, а способ дышать. За ней — Бригит, с корзиной зелий и мазей. За ней — Марет, с пронзительным взглядом серых глаз, который уже оценивал каждого вошедшего, считая раны, как считают монеты. За ней — Мирена, рыжая, с охапкой полотенец. Замок принял их — целиком, сразу, без вопросов, без колебаний, как принимает тёплая вода — до самых костей. Бригит осматривала раненых — мягкие руки, тихий голос, прикосновения, от которых боль уходила, как туман уходит от солнца. Ренарду — плечо, глубокий разрез от когтя, рваный, кровоточащий. «Царапина», — буркнул он. «Глубокая царапина, которая воспалится к утру, если не обработать», — поправила Бригит и наложила мазь, от которой Ренард зашипел сквозь зубы, а потом выдохнул — медленно, облегчённо. Брану — ушибы и ссадины, налитые синим. Кейлу — истощение, рвущий кашель, зелье Марет в три глотка. Хельга командовала — тихо, чётко, без суеты. Слуги тащили тюфяки в большой зал — толстые, набитые горской шерстью. Накрывали столы — свежий хлеб, тёмный сыр, холодное мясо, горячий бульон из баранины с травами, от которого по всему залу поплыл запах, от которого хотелось закрыть глаза и заплакать. Камин горел — бездымный, ровный, тёплый. Маги Альдена — шестеро, измотанные, в грязи и крови, с глазами, в которых ещё стоял бой, — входили в зал и останавливались. Потому что их встречали не казармы с деревянными нарами и холодной водой из бочки. Их встречали — тёплые руки, горячая еда, мягкие постели, тихие голоса, запах сдобы и трав, и тепло, идущее отовсюду — из стен, из пола, из самих камней замка. Лира — жёсткая, невозмутимая Лира — села за стол, взяла кружку с бульоном, отпила и замерла. Посмотрела на Альдена. Потом — на Эйвена, который стоял в дверях, бледный, прислонившись к косяку. — Командир, — сказала она. — Это — твой чёрный маг? — Это — мой побратим, — ответил Альден. Лира кивнула. Отпила ещё. Посмотрела на бульон в кружке так, как смотрят на вещи, которые не ожидали найти. — Хороший побратим, — сказала она. Бран сидел на тюфяке — огромный, рыжий, с перевязанной рукой — и ел хлеб с сыром, и жевал медленно, сосредоточенно, и его глаза блестели, и он не стеснялся этого, потому что хлеб был тёплым, и сыр был настоящим, и кто-то дал ему одеяло — шерстяное, мягкое, пахнущее горскими травами. Ренард стоял у камина. Смотрел на огонь. Правое плечо — перевязано, мазь Бригит уже работала, тупая боль сменилась тёплым покалыванием. Он молчал. Когда Хельга подошла и протянула ему кружку — горячую, пахнущую мёдом и чем-то крепким, — он посмотрел на неё, и его серые, тяжёлые глаза смягчились. — Спасибо, — сказал он. Тихо. Как произносят слово, которое давно не использовали и о котором почти забыли. *** Альден нашёл Эйвена в коридоре второго этажа — тот шёл к лестнице, ведущей в башню, и его шаги были неровными, и его рука лежала на стене, как лежит рука человека, который не уверен, что ноги его донесут. — Тенвальд. Эйвен обернулся. Его лицо — серое, осунувшееся, с провалившимися глазами — было лицом человека, который отдал всё и стоял на том, что осталось. — Контур, — сказал Альден. — Против тридцати пяти. Один. Без подготовки. — С подготовкой, — поправил Эйвен. И в его голосе — даже сейчас, даже вот так, на грани — было привычное ворчание, от которого у Альдена что-то сжалось в груди. — Я ждал тебя. Три дня. Знал, откуда ты придёшь, и знал, на что нарвёшься. Камни были размечены заранее — я разметил ключевые точки вдоль гряды. Оставалось только замкнуть. — Три дня, — повторил Альден. — Ты три дня сидел в лесу и ждал. — Не сидел. Размечал. Изучал. Наблюдал. Их повадки, их маршруты, их... — Он замолчал. Посмотрел на Альдена. — У тебя жар. Альден моргнул. — Что? — Жар. Ты перегрелся. Выложился полностью в бою — белая энергия перегрела каналы. Я чувствую — от тебя идёт жар, как от печи. Ты не заметил? Альден поднял руку, коснулся лба. Горячий. Мокрый. Он действительно не заметил — в бою, в отступлении, в заботе о раненых, — не заметил, что горит. — Ничего, — сказал он. — Отдохну — пройдёт. — Пройдёт. После зелья и сна. — А ты? — Альден посмотрел на него — остро, прямо. — Ты-то как? Контур. Три дня в лесу. Сердце. — Устал, — сказал Эйвен. Просто. Без героизма, без преуменьшения. — Очень устал. Контур забрал много. Но — ничего не повреждено. Просто нужен отдых. — Тебе — отдых? — Альден хмыкнул. — Это было бы впервые. — Не ворчи. Ты звучишь как Марет. — Марет — мудрая женщина. Она бы тебя отругала. — Она и отругает. Она ждёт меня внизу с тем выражением лица. Ты знаешь — с тем. — Знаю. Ей нельзя перечить. — Значит — пойдём. Но сначала — ты. В кровать. Зелье и сон. — Тенвальд... — Не спорь. Пойдём. Комната Альдена. Окно на восток — тёмное, ночное, с горами, вырезанными из черноты, с далёкими звёздами, мерцающими, как серебряные искры. Золотое одеяло на кровати. Камин — горящий, тёплый. Книга стихов на полке. Эйвен усадил его на кровать. Стянул с него сапоги — молча, без спроса, привычно, как стягивают сапоги с человека, который слишком вымотан, чтобы делать это сам. Альден не сопротивлялся. Не потому что не мог — потому что это был Эйвен, и с Эйвеном не нужно было притворяться. Зелье. Маленький флакон — из запасов Марет, горький, с привкусом серебряного мха и чего-то холодного, от чего жар отступил, как отступает волна от берега. Альден выпил, скривился. — Гадость. — Действует. — Одно другому не мешает. Эйвен уложил его. Одеяло — золотое, с вышитыми солнцами — легло тяжело и тепло, и Альден выдохнул, и его тело — каждая мышца, каждый перегретый канал — наконец отпустило. Как будто замок знал, что он вернулся, и позволил ему перестать держаться. Эйвен сел рядом на край кровати, положил ладонь на лоб Альдена. Ледяную ладонь, руку чёрного мага, вечно холодную, — и жар под ней отступил. Не от магии — от прикосновения. — Тенвальд, — пробормотал Альден. Глаза закрывались. Зелье работало. Тепло одеяла. Холод ладони на лбу. Пульс браслета на запястье. — Что это было? Эти существа? Откуда? — Завтра, — сказал Эйвен. — Всё — завтра. Сейчас — спи. — Мне нужно... — Тебе нужно спать. Ты вымотан, у тебя жар, и если не уснёшь — я позову Марет. А она заставит уснуть способом, после которого ты неделю будешь чувствовать вкус её настойки. — Угрозы... — Обещания. Альден хмыкнул — слабо, сонно, едва слышно. Его глаза закрылись. Рука с серебристым браслетом лежала поверх одеяла, и браслет мерцал, и пульс в нём совпадал с пульсом в золотом браслете на запястье Эйвена, и на мгновение — два сердца стучали в унисон. Одно — ровное, горячее. Другое — неровное, тихое. Альден уснул. Эйвен сидел, ледяная рука на горячем лбу. Чувствовал жар — чужой, белый, обжигающий — и свой холод, вечный, привычный, ставший частью тела, как дыхание. И точку равновесия между ними — ту точку, где огонь и лёд не воюют, а мирятся. Он сидел, пока лоб под его ладонью не остыл. Пока дыхание Альдена не выровнялось. Пока лицо не разгладилось — и золотой принц, командир, сын Элеоноры и Эдварда Валерон стал тем, кем был: восемнадцатилетним юношей, уснувшим после битвы, в чужом замке, под золотым одеялом с вышитыми солнцами. Эйвен убрал руку. Встал — медленно, держась за спинку кровати. Постоял — глядя на спящее лицо, на золото волос на подушке, на серебристый браслет, мерцающий на запястье. Потом вышел — тихо, не закрывая дверь, как всегда, — и пошёл вниз. К Марет. Которая ждала его в кабинете — с тем самым выражением пронзительных серых глаз, которое не предвещало ничего, кроме правды. Потому что Альден спал. А война — не спала. И у Эйвена Тенвальда, восемнадцатилетнего главы рода с повреждённым сердцем и тремя бессонными ночами за плечами, было много дел до рассвета.