Эпилог. Часть 5. Серебро и золото

Королевская академия магов раскинулась в широкой долине, как двадцать два года назад, как сто лет назад, как пятьсот, неизменная и вечная, живущая по собственным законам. Высокие стены из светлого камня, отполированного временем и магией до мягкого сияния, охватывали территорию, которой позавидовал бы иной герцог. За ними поднимались десятки зданий, непохожих друг на друга, строившихся в разные эпохи разными мастерами, но составлявших вместе удивительно гармоничное целое. Учебные корпуса с высокими стрельчатыми окнами, жилые дома с черепичными крышами, увитые плющом, уже тронутым первым золотом осени. Библиотека, огромная и приземистая, похожая на мудрого старика, который сел отдохнуть и решил никуда больше не вставать. Магические башни, тонкие и устремлённые ввысь, увенчанные шпилями, на которых горели огни: белые, золотые, а одна, дальняя, — холодным чёрным светом, и двадцать два года назад мальчик с чёрными волосами и сбивающимся сердцем, увидев этот огонь, почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло в узнавании. Та же дорога. Те же аллеи старых лип и каштанов, те же фонтаны и лужайки, тот же воздух, дрожащий от концентрированной магии, как над горячим камнем в полдень. Двадцать два года назад по этой дороге ехал мальчик. Черноволосый, худой, двенадцатилетний, с девятью сундуками, полными зелий, засахаренных фруктов и тётушкиных записей, с сердцем, которое сбивалось, с тьмой, которую мир считал проклятием. Теперь по этой дороге ехал другой мальчик. С платиновыми волосами, черноглазый, двенадцатилетний, с сундуком, набитым Хельгиными пирогами, Мирениными зельями и строгими инструкциями Марет. С сердцем здоровым и сильным, с тьмой, которую мир научился считать даром. Эйрен Тенвальд. Глава рода. Двенадцать лет. Инициированный чёрный маг. Вариан настоял категорически, без обсуждений. — Мальчик пройдёт инициацию до Академии, — сказал он на совете, который созвал без приглашения и предупреждения, просто приехал, сел и заговорил. — Не как Эйвен, в восемь лет, без подготовки, в агонии. И не как Кейран, на втором курсе, в страхе. Правильно, под моим наблюдением, в контролируемых условиях. Чтобы привык, чтобы знал, что в нём, чтобы не боялся. — Ему одиннадцать, — сказал Альден. — Эйвену было восемь. Мне десять. Одиннадцать — идеально. Тьма уже зрелая, каналы сформированы, откладывать опаснее. — Вариан... — Я проведу лично. Марет рядом, Бригит рядом, Мирена рядом, ты рядом, весь замок рядом. Мальчик не будет один. Не как Эйвен. Не как я. И Эйрен прошёл инициацию в июне, в замке, в зале с камином, при всей семье. Вариан держал контур, Марет следила за пульсом, Бригит за энергией, Мирена записывала, Альден стоял рядом с браслетом, тёплым и светящимся. Эйрен закрыл глаза, открыл, и в чёрных глазах вспыхнуло серебро, яркое, чистое и звёздное. И золотые волосы мальчика изменились: стали светлее, холоднее, из тёплого золота превратились в платину, как будто тьма, войдя в него, выстудила солнце из прядей и оставила вместо него лунный свет. — Красиво, — прошептал он. — Папа, там звёзды. — Знаю, — сказал Альден. — Знаю. Мирена подняла голову и посмотрела на платиновые волосы сына, на серебро в чёрных глазах, и в её лице мелькнуло что-то, похожее на узнавание и на боль, и на гордость, и на всё сразу. Вариан стоял в стороне с каменным лицом и мокрыми глазами, которые он вытер быстро рукавом, думая, что никто не видит. Бранд видел. Как всегда. *** Альден спешился и помог Эйрену спуститься, хотя мальчик не нуждался в помощи: двенадцать лет, длинноногий и ловкий, с озорной улыбкой и с глубокими глазами. С бусинами в платиновых волосах. Три бусины: синяя, серебряная и золотая, которые Альден хранил все эти годы и вплёл в волосы сына в день инициации. У ворот Академии стояла карета с гербом Валеронов, белым солнцем на синем поле. Кристиан спешивался, всё такой же прямой и строгий, только с сединой на висках и морщинами вокруг глаз, которые появляются у мужчин, научившихся улыбаться после сорока. Рядом с ним стояла девочка, двенадцатилетняя, черноволосая и синеглазая, в синем дорожном платье, с подбородком, поднятым так, как поднимают подбородок дети, которые решили, что мир принадлежит им по праву рождения. Элеонора Валерон. Старше Эйрена на три месяца и ни на секунду не дававшая ему об этом забыть. — Эйрен! — крикнула она через весь двор и побежала, платье развевалось, чёрные волосы летели, синие глаза сияли. — Элеонора, — сказал Кристиан ей вслед, ровно и без надежды. — Достоинство. Элеонора обняла Эйрена так, что тот покачнулся, и тут же отступила и оглядела его с выражением старшей сестры, инспектирующей младшего брата. — Ты вырос. И волосы странные. Почему они такого цвета? — Инициация. — Красиво. Но странно. Ладно, не важно. Слушай, я всю дорогу читала устав Академии, там четыреста двенадцать правил, и половина из них глупые, но остальные нужно знать, я тебе расскажу, какие важные, а какие можно нарушать. — Элеонора, — сказал Кристиан, подойдя. — Устав Академии существует не для того, чтобы выбирать, какие правила нарушать. — Папа, ты сам говорил, что на втором курсе вылез из окна библиотеки, чтобы не попасться дежурному наставнику. — Я не говорил этого. — Мама говорила. Кристиан посмотрел на Альдена с выражением человека, женившегося на женщине, которая помнит каждое его слово и передаёт детям. — Изабелла, — сказал он. — Изабелла, — подтвердил Альден с улыбкой. Братья стояли во дворе Академии, каждый со своим ребёнком, и двадцать два года назад один из них стоял здесь же, двенадцатилетний, злой и колючий. — Ну, — сказал Альден, глядя на Эйрена. — Ну вот. — Вот. — Слушай наставников, особенно Нокс. Она лучшая, строгая, но лучшая. — Знаю. Дядя Вариан рассказывал. Триста раз. — Триста один. Ешь нормально, каждый день. Хельга передала семь коробок, раздай друзьям, заведи друзей. — Заведу. — И если кто-нибудь скажет хоть слово о тьме, о чёрной магии, о роде Тенвальд, о чём угодно — ты скажи мне, я приеду и испепелю их, лично. — Папа. — Лично. Испепелю. — Ты белый маг, ты не можешь испепелять, это испортит твою репутацию. — Репутация может гореть синим пламенем. — Если кто-нибудь будет обижать Эйрена, — сказала Элеонора, скрестив руки, — я разберусь первая. Я старшая. — На три месяца, — сказал Эйрен. — Старшая. Кристиан положил руку на плечо Элеоноры и посмотрел на неё сверху вниз, и в его лице, строгом и контролируемом, мелькнуло то, чего Альден раньше не видел в старшем брате и к чему так и не привык: нежность. — Элеонора. Ты Валерон. Помни это. Не позорь имя. Но и не прячься за ним. Будь собой. Это важнее фамилии. — Я знаю, папа. — И присматривай за Эйреном. — Я и так собиралась. — Я не нуждаюсь в присмотре! — сказал Эйрен. — Нуждаешься, — сказали Альден, Кристиан и Элеонора одновременно. Эйрен посмотрел на них троих с выражением человека, окружённого заговорщиками, и вздохнул по-тенвальдовски. *** Их вызвали к принимающим магам. Они стояли перед столом, за которым сидели трое наставников, и представлялись. Элеонора — первой, потому что старшая на три месяца и потому что пропустить её вперёд было проще, чем спорить. — Элеонора Валерон. Двенадцать лет. Белый маг. Потом Эйрен. Шагнул вперёд, выпрямился. Платиновые волосы с бусинами, синей, серебряной и золотой, чёрные глаза с серебром, спокойное невозмутимое лицо, несмотря на двенадцать лет. — Эйрен Тенвальд. Глава дома Тенвальд. Двенадцать лет. Инициированный чёрный маг, инициация в возрасте одиннадцати лет. Принимающий маг поднял голову от списка и посмотрел на мальчика. На платиновые волосы, на чёрные глаза с серебром, на бусины, на лицо, в котором было что-то знакомое, что-то, что он видел раньше, в другом лице, в другое время, в другой жизни. — Тенвальд, — повторил он тихо. — Тенвальд, — подтвердил Эйрен. И в коридоре за дверью, где новые ученики ждали своей очереди, прошёл шёпот, тихий и быстрый, как ветер по верхушкам деревьев. «Тенвальд. Слышали? Тенвальд. Как тот. Как Эйвен Тенвальд, который закрыл трещину.» *** Альден стоял во дворе и смотрел, как Эйрен уходит к воротам, забросив сундук на плечо, рядом с Элеонорой, которая что-то ему объясняла, размахивая руками. Кристиан стоял рядом, и оба смотрели, как их дети исчезают в тени арки, светловолосый и черноволосая, Тенвальд и Валерон. — Странное чувство, — сказал Кристиан. — Какое? — Как будто мы только что отдали самое дорогое. И знаем, что это правильно. И всё равно. — Всё равно, — согласился Альден. Они стояли молча, два брата, во дворе Академии, где двадцать два года назад начиналась одна история и где сейчас начиналась другая. Серебряный браслет на руке Альдена был тёплым и тихо светился, и если прислушаться, далёкий золотой отзвук, еле заметный, но настоящий. *** Двадцать третье декабря. Четырнадцатый год. Седьмой во второй раз. Усыпальница, свечи, камень, одеяло, подушка. Альдену тридцать четыре. Ранняя седина на висках. Морщины у глаз, тёплые, от смеха, от детей, от жизни. Он лёг у саркофага и закрыл глаза. *** Серебряное поле. Звёзды. И Эйвен. Тот же, юный и сияющий, со звёздным плащом и улыбкой. С золотым браслетом на запястье, мерцающим тёплым светом. — Здравствуй. — Здравствуй. Они обнялись крепко и долго, как в первый раз, как каждый раз. — Ты поседел, — сказал Эйвен, касаясь виска с нежностью. — Тебе идёт. — А ты не изменился, — сказал Альден. — Ты выглядишь на двадцать. Это нечестно. — Привилегия мёртвых. Вечная молодость. Правда, скучная и без пирогов. Они сели в траве, плечом к плечу. — Рассказывай. Всё. И Альден рассказывал. Об Эйрене в Академии, о первом письме: «Папа, здесь здорово! Наставница Нокс страшная, но мне нравится! Комната на шестерых, сосед храпит! Пироги Хельги лучшие, все просят ещё! Я подружился уже с тремя! Целый сундук мало, пришли ещё!» Эйвен смеялся серебряным смехом. — Наставница Нокс. Она ещё там. — Ещё. Вечная, как горы. — Она мне снилась, здесь, один раз. Она сидит в кабинете ночью, с бокалом, смотрит на список учеников и находит имя, «Тенвальд, Эйрен», и улыбается. Той улыбкой, которую видели трижды за всю историю Академии. — Четырежды. Теперь четырежды. Об Элинор. Девять лет, рыжая и зеленоглазая, ходит за Миреной как тень, с маленьким своим блокнотом, записывает травы, рецепты и зелья ровным почерком. — Она копия Мирены. Абсолютная. С тем же лицом, с тем же «я сама знаю», с тем же блокнотом. — Бедный мир. Две Мирены. — Мир справится. Он уже пережил одну. Об Элеоноре, которая считает себя старшей сестрой Эйрена и которая на второй день в Академии отчитала третьекурсника за то, что тот назвал чёрную магию «тёмным ремеслом», и третьекурсник извинился, потому что синие валероновские глаза умеют быть страшнее любого заклинания. — Дочь Кристиана, — сказал Эйвен. — И Изабеллы. Это хуже. — Хуже, — согласился Эйвен. О Мирене, которая издала книгу, Финна и свою, их общую. «Полевое целительство: практическое руководство.» С посвящением: «Финну, который начал. И Эйвену, который верил.» — Финн знает, — сказал Эйвен тихо. — Я был у него. Рассказал. Он плакал три дня серебряными слезами, а потом сказал, что мышиная мазь описана неправильно и Мирена намеренно перепутала пропорции, потому что она всегда считала, что его пропорции слишком щедрые. — Она перепутала? — Намеренно. Он прав. Она тоже. Как всегда. О Вариане, который не изменился, который приезжает каждый месяц, проверяет, ворчит, привозит формулы и сладости для Элинор, тайком, думая, что никто не знает. — Все знают. — Конечно. Все всегда знали, что дядя Вариан — самый мягкий Тенвальд. Просто он этого не знает и не узнает, потому что мы ему не скажем. — Никогда. — Никогда. *** Потом Эйвен замолчал и посмотрел на Альдена долго, с серьёзным лицом. — Альден. — М? — Ты счастлив? Долгая тишина. — Да. Не так, как с тобой. Другим счастьем, тише и теплее. Но да. Эйрен смеётся, и я счастлив. Элинор хмурится, как Мирена, и я счастлив. Хельга ворчит, и я счастлив. Бранд кивает, и я счастлив. Вариан прячет сладости, и я счастлив. — Хорошо, — прошептал Эйвен. — Я просил «живи», и ты живёшь. Просил «ярко», и ты ярко. Просил «не превращайся в камень», и ты не превратился. Спасибо. — Не благодари. Семья не благодарит. — Миренино? — Миренино. Рассвет светлел. Звёзды гасли. — Через семь лет, — сказал Эйвен, вставая. — Эйрену будет девятнадцать. Выпускник, глава рода, маг. Ты расскажешь. — Расскажу. — И через семь после этого, и ещё. Пока. — Пока что? — Пока не надоем. — Ты мне не надоешь, никогда, это невозможно. — Даже когда я вот так? — и Эйвен поднял бровь. — Особенно когда ты вот так. Эйвен наклонился и поцеловал в губы, нежно. — До встречи, мой золотой принц. — До встречи, мой дух серебра. И серебро растаяло в рассвете, в свете. *** Альден проснулся в усыпальнице у саркофага. На губах серебро, на щеках слёзы, тёплые и счастливые. Серебряный браслет светился с далёким золотым отзвуком, тихим, но настоящим. Поднялся, сложил одеяло и подушку. У двери поднос с завтраком и запиской. «Ешь. Не спорь. М. P.S. Элинор сказала, что видела серебряную звезду у окна ночью. Я сказала — приснилось. Она сказала: "Я ведьма, мама, я отличаю сон от звезды." Наша дочь невозможная. Как все Тенвальды.» Альден прочитал и улыбнулся. Поднялся по ступеням в зимнее утро, в свет, в мир, который стоял, который дышал и который жил. *** Замок Тенвальд стоит. Каменные стены, башни, мост, открытые ворота, дым из трубы. Витражные окна, синие, серебряные и чёрные, цветной свет на полу. Портреты над камином, мать и сын, чёрные волосы, зелёные и чёрные глаза, улыбки. На углу стола два маленьких брусничных пирога для тех, кто ушёл и не забыт. В библиотеке книги в хаосе, в системе, которая не система, которую никто не менял и не тронет. В усыпальнице серебряные свечи, горящие всегда. Чашка на саркофаге с кривой ручкой и отпечатками пальцев. В горах контур, семь узлов, серебряных и живых, формула работает, резонансная матрица держит, мир стоит. В Академии мальчик. С платиновыми волосами и чёрными глазами, с бусинами, синей, серебряной и золотой. Поднимает руку, левую, и на ладони вспыхивает тьма, серебряная, звёздная и чистая. И наставница, немолодая, высокая, с пронзительными глазами, смотрит и улыбается. В четвёртый раз. «Тенвальд, — говорит она. — Наконец-то.» И мальчик улыбается. Той улыбкой, которую унаследовал от человека, которого никогда не видел, но знает: по рассказам, по портрету, по бусинам в своих волосах, по серебру в своих глазах. По звезде, самой яркой, которая каждую ночь горит над замком Тенвальд. И не гаснет. Никогда.