Эпилог. Часть 4. Серебряная ночь

Прошло пять лет с рождения Эйрена. Семь лет со смерти Эйвена. Замок Тенвальд жил, не тихо, а громко, не осторожно, а щедро, так, как не жил десятилетия, а может, и столетия. Эйрену исполнилось пять лет. Светловолосый вихрь с золотыми непокорными кудрями, валероновскими, торчащими во все стороны, с чёрными тенвальдовскими глазами, глубокими, с серебряными искрами, когда злился или радовался, а радовался он часто. Озорник, бесстрашный и неудержимый, тот, кто забрался на крепостную стену в три года и сидел там, свесив ноги, пока Бранд не снял его, побледневший и с трясущимися руками. — Фамильное, — сказал Вариан, когда ему рассказали. — Эйвен залезал на ту же стену в том же возрасте. Бранд снимал его так же. Мальчик бегал по замку, по двору, по коридорам. За ним маленький Бран, девятилетний и серьёзный, троюродный брат и защитник, рыцарь, как обещал в четыре года и сдержал. За ними Тир, одиннадцатилетний, вытянувшийся и серебряноглазый, который ловил Эйрена, когда тот забирался слишком высоко, молча и привычно, как ловят младшего брата. — Тал-маг-ан, — говорил Тир, ставя его на землю. — Маленький безумный маг. Как отец. — Я не безумный! Я храбрый! — Одно и то же, — вздыхал Тир. Хельга кормила пирогами, бульоном, кашей, всем. Мальчик ел, всё, в отличие от Эйвена, много и жадно, с набитыми щеками, и просил ещё. — Наконец, — говорила Хельга. — Наконец Тенвальд, который ест. Я дожила. *** Элинор родилась через три года после Эйрена, ей было почти два, и она уже резво бегала рыжим хвостиком за братом, зеленоглазая и вся в Мирену, от макушки до пяток, с веснушками, которые появились на третий день жизни и уже не исчезли. — Ведьма, — сказала Марет при рождении, уверенно. — Дар ведьмовской, сильный, как у Бригит, может, сильнее. Мирена улыбнулась с подушек. — Моя. Моя ученица, моя дочь. Имя выбрала сама: Элинор, старое ведьмовское имя, означавшее «та, что несёт свет сквозь тьму», найденное в бабкиных записях, в старом истрёпанном блокноте, который передавался из поколения в поколение. Крошечная и рыжая, она всегда и всюду поспевала за братом, а если не поспевала, кричала так, что слышно было на перевале. Маленькая Хельга, дочь Торвина, которой уже было семь, пыталась её утихомирить и получала в ответ зелёный взгляд, полный такого достоинства, что семилетняя замолкала. — Она в два года страшнее Вариана, — сказал Лейф. — Спасибо, — сказала Мирена. — Я старалась. *** Альден решил не словами, а делами, тихо и каждый день: его дети будут счастливы. Не так, как он в холодном доме Валеронов, где письма заменяли объятия и «не позорь имя» заменяло «я тебя люблю». Не так, как Эйвен в замке, полном любви, но без матери, с сердцем, которое могло остановиться в любой день. По-другому, так, как должно быть и как правильно. Кристиан перевёл его в столичный гарнизон без объяснений и без просьб, просто приказ: «Северная граница в порядке. Ты нужен здесь.» «Здесь» означало «рядом с детьми», Кристиан не сказал этого и никогда бы не сказал, но Изабелла улыбалась, когда Альден читал приказ, значит, её работа. Теперь замок Тенвальд и столица были двумя его домами, и Альден между ними, как мост, как формула, как и должно быть. В замке он был отцом, не по названию, а по сути. Учил Эйрена фехтовать на деревянных мечах во дворе. Мальчик держал меч неправильно, левой рукой, как Эйвен. — Левша, — сказал Альден в первый раз, глядя на маленькую руку на деревянном мече. — Как дядя Эйвен? Который на портрете? — Как дядя Эйвен. — Расскажи про него! — Вечером. Сначала стойка. Ноги шире, локоть ниже. — А потом расскажешь? — Потом расскажу. И рассказывал каждый вечер, у камина, с Эйреном на коленях и маленькой Элинор на руках. Истории о маге с серебром в глазах, о серебряных и золотых крыльях, о горах, о гоблинах, о чашке с кривой ручкой. Элинор всегда засыпала на его руках, с кулачком, вцепившимся в рубашку, с рыжими волосами, пахнущими молоком и лавандой. Эйрен не засыпал, слушал с горящими глазами и открытым ртом. — А потом? А потом? — А потом спать. — Нет! Ещё! — Завтра. Обещаю. — Ты всегда говоришь завтра! — И всегда рассказываю. Завтра. Как обещал. И нёс обоих, Эйрена на плече, Элинор на руках, по коридору, к их комнатам, укладывал, укрывал, целовал в лоб. — Спите. Завтра ещё одна история. Обещаю. И Мирена в дверях смотрела и улыбалась. — Хороший отец. — Учусь. — Научился. *** Каждый год, двадцать третьего декабря, Альден спускался в усыпальницу. Один, ночью, с одеялом, подушкой и горячим Хельгиным чаем. Ложился на пол у саркофага, на одеяло, с подушкой под головой. Рядом. И проводил ночь с ним, как проводил каждую ночь, когда Эйвен был жив. В тишине, в серебряном свете свечей. Рассказывал обо всём: о детях, о Мирене, о замке, о мире. Что Ворнен написал сто четвёртую страницу и никогда не остановится. Что Тарен стал наставником в Академии, младшим. Что маленькая Хельга, которой уже семь, объявила, что будет печь пироги, как бабушка, и Хельга-старшая плакала от счастья. И засыпал у саркофага, в тишине и покое. Семья знала и никто не мешал. Мирена утром оставляла у двери усыпальницы завтрак на подносе с запиской: «Ешь. Не спорь. М.» *** Седьмой год. Двадцать третье декабря. Альден спустился, как всегда, с одеялом, подушкой и чашкой. Ему исполнилось двадцать семь, не мальчик, а мужчина, с морщинами у глаз, с силой в руках, с золотом в волосах, потускневшим и потемневшим, но с теми же синими яркими глазами. И с серебряным браслетом на запястье, который носил не снимая, каждый день, каждую ночь, семь лет, без исключений, тёплый и тихо светящийся. Лёг у саркофага на одеяло. — Привет. Седьмой год. Не верю. Кажется вчера, кажется вечность. Рассказал обо всём. Об Эйрене, который вчера впервые зажёг искру, маленькую, испугался и заплакал, а потом засмеялся: «Папа, у меня звёздочка!» Природная сила, ещё не инициированная тьма, но Вариан говорит, что основа мощная и когда придёт время, Госпожа примет его без колебаний. Об Элинор, которая вчера сказала Марет «я сама знаю», и Марет впервые в жизни не нашла что ответить. О Мирене, которая заканчивает книгу, Финна и свою, их общую. О Тире, который вымахал и стал переводчиком при дворе, первый гоблин на королевской службе. — Ты бы гордился. Всеми. Всем. И уснул. *** Поле. Ночное и бескрайнее. Чёрная трава серебрилась, близкие яркие звёзды, тёплый ветер, пахнущий серебром. Альден стоял посреди поля, босой, в простой рубашке, без меча и без мантии. Просто он. И перед ним, на расстоянии вытянутой руки, Эйвен. Не тот Эйвен последних месяцев, худой, бледный, с палкой и запавшими глазами. Другой. Тот. Настоящий. Двадцать лет, высокий и тонкий, с чёрными длинными волосами и бусинами, синей, серебряной, золотой, с живым сияющим лицом, с ярким и полным серебром в глазах, каким оно было до болезни, до войны, до всего. Плащ тьмы на плечах, чёрный, усыпанный звёздами, настоящими и мерцающими, плащ Госпожи, вернувшийся к своему хозяину. И на запястье золотой браслет, тот самый, исчезнувший в ночь смерти, мерцающий тёплым золотым светом. И улыбка. Та, единственная, которая была только для Альдена. — Здравствуй, Альден, — сказал он тёплым голосом, живым и настоящим. — Я так скучал. И обнял сильными тёплыми руками. Альден замер в его руках, не дыша и не двигаясь, чувствуя тепло, его запах, травы, серебро, горный воздух. — Эйвен. Это правда ты? Но как? Эйвен отстранился чуть-чуть и посмотрел на него с улыбкой чёрными глазами с серебром. — Раз в семь лет дух серебра может спуститься на одну ночь, к одному человеку. Госпожа позволяет тем, кто заслужил, тем, кого любят на той стороне и на этой. — Одна ночь. — Одна ночь. До рассвета. Потом обратно, в поле, к звёздам. Альден смотрел на него, на юное сияющее лицо, на серебро в глазах, на звёздный плащ, на бусины в волосах, на золотой браслет на запястье. — Но ты же дух серебра, — прошептал он неверяще. — Ты должен был забыть, все говорили, что духи забывают, уходят в покой, становятся ветром и звёздным светом, перестают быть собой. Эйвен медленно покачал головой, с мягкой тёплой улыбкой. — Не должен. Кому тяжело нести груз воспоминаний, может забыть, это милосердие Госпожи для тех, кому больно помнить. Но кто хочет помнить, будет помнить, это тоже милосердие, другое, для тех, кому воспоминания не тяжесть, а свет. Серебро в его глазах мерцало, как звёзды, как слёзы, как всё. — Как я мог забыть тебя? Альден сломался. Как тогда, как семь лет назад, как каждый раз. Слёзы хлынули без предупреждения, без стыда и без остановки. — Эйвен. Мой Эйвен. Семь лет я разговариваю с камнем, семь лет рассказываю саркофагу, как растут дети, семь лет ношу браслет, который молчит. И каждый день, каждый, первая мысль — о тебе, и последняя — о тебе, и между ними всё остальное, дети, Мирена, замок, мир, но ты, всегда ты. Эйвен крепко обнял его, прижал к себе, как тогда, в последнюю ночь, только наоборот: теперь он держал, он грел, он был сильным. — Ну что ты, — шептал он в золотые волосы, целуя висок, щёку, мокрые глаза. — Не плачь. Мой любимый, не плачь. Я здесь, сейчас здесь, с тобой. — Ты всегда говорил не плачь. И я всегда плакал. — Потому что ты плакса. Мой золотой плакса. Ничего не изменилось за семь лет. Они сели в траве, в серебряном поле, рядом, плечом к плечу, как сидели на холме после выпускного, как сидели у камина каждый вечер. Серебряный браслет на руке Альдена вспыхнул ярким светом, и рядом призрачный золотой отсвет от браслета Эйвена. Впервые за семь лет второй ритм, далёкий и тёплый. Альден посмотрел на мерцание и заплакал снова, тише. — Расскажи, — сказал Эйвен. — Расскажи мне обо всём. У нас целая ночь. *** И Альден рассказывал. Об Эйрене, о первой искре, природной, ещё не тьме, но уже с тем самым тенвальдовским звоном. О том, как мальчик держит деревянный меч левой рукой, о его чёрных тенвальдовских глазах, о его смехе, громком на весь замок, о том, как забирается на стену и Бранд снимает его. Эйвен слушал со счастливым сияющим лицом. — Левша, — прошептал он. — Он левша. — Как ты. — Расскажи ещё. Об Элинор, рыжей и зеленоглазой, которая сказала Марет «я сама знаю» и которая в два года разговаривала с травами. Ведьма, дочь Мирены, хвостик, который всюду бегает за братом и кричит, когда не поспевает. — Элинор, — повторил Эйвен. — Красивое имя. Ведьмовское. — Мирена выбрала, из бабкиных записей. Означает «та, что несёт свет сквозь тьму». — Подходит. Для нашей дочери. Нашей. Альден замер на этом слове. — Нашей, — повторил Эйвен мягко. — Они наши. Твои, мои, Мирены, всех. Семья не делится. Ты знаешь. О Мирене, о книге, о том, как она заботится обо всех: об Альдене, о детях, о замке, о людях, о гоблинах, обо всём. — Она лучшая из нас, — сказал Эйвен тихо. — Всегда была. Лучшая. О Вариане, который приезжает каждый месяц, проверяет каналы Эйрена, ворчит на гобелены, привозит зелья и формулы. Сухие письма: «Каналы? Рост? Вес? Жду цифры.» — Он не изменился, — засмеялся Эйвен. — Нет. И да. Он берёт Эйрена на руки, когда думает, что никто не видит. Бранд видит. Всегда. Эйвен смеялся серебряным смехом, тем, который Альден не слышал семь лет и помнил каждой клеткой тела. *** Потом Эйвен рассказывал. О поле, о звёздах, о Госпоже, которая по-прежнему гладит его по волосам и называет «мой упрямый мальчик». О том, что дух серебра — посланник Госпожи, и он бывает везде, даже в чертогах света, куда Чёрная Госпожа отправляет его с посланиями к сестре, и он видел Финна. — Финна? — Альден сел прямее. — Ты видел Финна? — Видел, — сказал Эйвен, и в его голосе смешались смех и нежность. — Он сначала отказался со мной разговаривать. Стоял, скрестив руки, с тем выражением, которое у него было, когда я пропускал зелья, и сказал: «Ты умудрился умереть. Несмотря на всё, что я сделал. Несмотря на обходные дорожки. Несмотря на зелья. Несмотря на мазь с серебряным мхом. Ты просто взял и умер.» И не разговаривал со мной три визита. — Три визита? — Три. Потом простил. Потому что Финн. Потому что не умеет злиться долго. Он варит зелья из серебряных трав в чертогах света и ругает меня за то, что я не ем, даже здесь. — Даже здесь? — засмеялся Альден. — Даже здесь. Финн неизменен в любом мире. — Мирена будет рада, что он помнит. — Он помнит, каждый день и каждый час. Просил передать: пусть допишет книгу, и его главу, про мышиную мазь, пусть не выбрасывает, она важная. — Передам, — прошептал Альден. *** Ночь текла, серебряная, тёплая и бесконечная. Они сидели в поле под звёздами, плечом к плечу, рука в руке, как тогда, как всегда. Потом небо на востоке начало светлеть, чуть-чуть, еле заметно. Эйвен посмотрел на горизонт, на полоску, серую и розовую. — Рассвет. — Уже? Нет, не может быть, мы только... — Целая ночь. Каждая минута, каждое слово. Я запомню всё. До следующего раза. — Следующего? — Семь лет, — сказал Эйвен с улыбкой. — Я приду снова, через семь лет, и ещё через семь, и ещё. Каждый раз, пока ты здесь, в мире, живой. Он повернулся и взял лицо Альдена в ладони, тёплые и серебряные. — Не торопись ко мне. Не спеши. У тебя дети, которые ждут и которым нужен отец. У тебя Мирена, которая без тебя справится, но не хочет. У тебя замок, который стоит, потому что ты стоишь. У тебя мир, который ты спас со мной и продолжаешь спасать каждый день. Живи, Альден. Долго и ярко. Как обещал. — Обещал. Помню. — А потом, когда-нибудь, когда проживёшь всё, когда дети вырастут, когда Эйрен станет главой рода, когда Элинор унаследует блокнот Мирены, когда ты состаришься и поседеешь, когда посмотришь на мир и скажешь «хватит, я сделал всё», тогда приходи ко мне, в поле, к звёздам. И мы уйдём вместе. — Вместе? — Вместе. Я уговорю Госпожу, я упрямый, она знает и отпустит нас обоих, туда, где нет ни чёрного ни белого, где есть только мы, навсегда. — Обещаешь? — Когда я не держал обещания? — Всегда. Ты обещал не умирать. Трижды. — Я обещал стараться. Не умирать не обещал. Это разные вещи. Альден засмеялся сквозь слёзы, мокро, рвано и счастливо. — Тенвальд. — Валерон. Небо светлело, звёзды гасли, поле таяло, серебро уходило. Эйвен склонился и поцеловал его в губы, нежно и долго, как в последнюю ночь, как в первую, как навсегда. — Через семь лет. Жди. Я приду. — Буду ждать. — И ешь пироги. Все. Хельга расстраивается. — Ешь сам. Финн говорит, ты не ешь. — Даже в смерти, — прошептал Эйвен, — даже в смерти все хотят меня накормить. Серебро таяло, плащ растворялся, звёзды гасли, но улыбка оставалась последней, ярче всего. — Я люблю тебя, мой золотой принц, мой единственный. Через семь лет, через семьдесят, через вечность. Никому нас не разлучить. И растаял в рассвете, в серебре, в утреннем свете. *** Альден проснулся в усыпальнице, на полу, на одеяле, у саркофага. Серебряные свечи горели тихо, чашка с кривой ручкой стояла у изголовья. И на его щеках тёплые слёзы и на губах вкус серебра. Серебряный браслет на запястье был тёплым и светился ярче обычного, и если прислушаться, если совсем тихо, далёкий золотой второй ритм, слабый и еле заметный. Альден лёг обратно на одеяло, закрыл глаза и улыбнулся. *** У двери усыпальницы утром стоял поднос с завтраком и запиской: «Ешь. Не спорь. М.» Альден поднял поднос и поднялся по ступеням в зимнее утро, в мир. В коридоре быстрый топот. — Папа! — крик, звонкий, на весь замок. — Папа, смотри! Я зажёг ещё одну! Больше! Смотри! Эйрен бежал к нему, светловолосый и черноглазый, с серебряной искрой на ладони, маленькой и яркой, природной, ещё не тьмой, но уже с тем самым тенвальдовским звоном. За ним Элинор, двухлетняя и рыжая, топала ножками по камню с оскорблённым лицом, потому что не успевала. — Па! Па! Тоже! Тоже скоти! Альден поставил поднос на пол и опустился на колени, раскрыв руки. И они врезались в него оба, с двух сторон, маленькие, тёплые и живые. — Смотри! — Эйрен раскрыл ладонь. Искра серебряная, тенвальдовская. — Красиво? — Красиво. Очень. — Как у дяди Эйвена? — Как у дяди Эйвена. — Па! — Элинор дёргала за рукав. — Тоже! Тоже хочу! — Ты ведьма, — сказал Эйрен авторитетно. — У тебя другое. Мама покажет. — Хочу как ты! — Нельзя. — Хочу! — Мирена! — крикнул Альден. — Твои дети! — Наши, — донеслось из комнаты с травами. — Наши дети. Не отнекивайся. Альден сидел на полу в коридоре с детьми на руках, с серебряной искрой, мерцающей на маленькой ладони, с рыжей макушкой, уткнувшейся в плечо. И улыбался, тихо и счастливо. Через семь лет. Жди. Я приду. Буду ждать. Обещаю. А пока живу. Как обещал. Каждый день, каждый удар, каждый пирог. И ещё чуть-чуть.