Нечто в зеркале

Олег ненавидел зеркала. Не суеверной, приметной ненавистью, а глубоким, иррациональным отвращением, которое не мог объяснить даже себе. Ему было неуютно в лифтах, отделанных зеркальными панелями, он задергивал шторы в ванной, если там висело большое трельяжное полотно, и терпеть не мог фотографироваться, избегая смотреть в объектив, который, как ему казался, тоже был разновидностью стеклянного глаза. Когда умерла бабушка, ему по наследству досталась старая квартира в центре города. Квартира была полна хлама, пыльных книг и, разумеется, зеркал. Самое большое, в тяжелой дубовой раме с облупившейся позолотой, висело в прихожей. Оно было старинным, с благородной червоточиной амальгамы по углам, но стекло оставалось идеально чистым, словно его только что протерли. Первые дни Олег заходил в квартиру только днем, делал ремонт, выносил мешки с мусором. Он намеренно закрывал большое зеркало старой простыней, сорвал его и повесил в первый же вечер, когда остался там ночевать. В темноте прихожей простыня казалась призрачным силуэтом, и это было даже хуже, чем само зеркало. Наутро он простыню снял. «Хватит дурить, — сказал он себе. — Ты взрослый мужчина, тридцати пяти лет, программист. Зеркала — это просто стекло и амальгама». Но по ночам в квартире творилось неладное. Олег просыпался от странного чувства, что он не один. Воздух в спальне становился тяжелым и влажным, как перед грозой. Он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, и прислушивался к скрипу старого дома. А потом он услышал это. Тихий, едва различимый шелест. Словно кто-то водил сухой ладонью по стеклу. Шелест доносился из прихожей. Олег заставил себя встать. Взяв в руки тяжелый разводной ключ, оставшийся после сантехнических работ, он вышел в коридор. Лунный свет пробивался сквозь тонкую занавеску на кухне и падал прямо на зеркало. Олег похолодел. Простыня, которой он накрывал зеркало, валялась на полу. Он точно помнил, что не снимал её. Он помнил, как засыпал, глядя на белое пятно в раме. Он шагнул ближе, держа ключ наготове. В зеркале отражался он сам — взъерошенный, бледный, с перекошенным от страха лицом и ключом в руке. И тут Олег моргнул. Его отражение — не моргнуло. Оно просто стояло и смотрело на него. Спокойно, изучающе. Губы отражения тронула легкая, почти ласковая улыбка. Олег выронил ключ. Грохот металла о паркет прозвучал как выстрел. Отражение не повторило его движение. Оно просто осталось стоять, держа руки по швам. — Этого не может быть, — прошептал Олег одними губами. Отражение в точности повторило артикуляцию. Но с опозданием. Спустя секунду. Словно плохо синхронизированный фильм. А потом его двойник в стекле поднял правую руку и поманил Олега пальцем к себе. Медленно, призывно, не сводя глаз. Олег попятился, нащупывая спиной дверь в комнату, влетел в неё и захлопнул створку. Всю ночь он просидел, прижавшись спиной к двери, сжимая в руках всё тот же ключ, и не смыкал глаз. Утром он убедил себя, что ему всё приснилось. Ночной кошмар, вызванный стрессом и пыльцой старых вещей. Он заставил себя подойти к зеркалу. В нём отражался обычный, немного помятый после бессонной ночи Олег. Он махнул рукой. Отражение махнуло. Он скорчил рожу. Отражение идеально скопировало гримасу. Всё было в порядке. «Сон», — облегченно выдохнул он. Но странный шелест повторился и на следующую ночь. И на следующую. Олег перестал выходить в коридор после заката. Он закрывал дверь спальни, затыкал щели полотенцами, чтобы не слышать этот мерзкий звук трущегося стекла. Он купил плотный балдахин над кроватью, создавая иллюзию безопасного кокона. Но звук проникал всюду. Он был не физическим, он звучал у него в голове. На четвертую ночь шелест стал громче. К нему добавился шепот. Олег не мог разобрать слов, но голос был его собственным. Только искаженным, вывернутым наизнанку, полным ледяной злобы. Он понял, что больше не выдержит. Нужно было избавиться от зеркала. Он вызвался помочь другу с грузчиками, у которых была «Газель». Но как только они вошли в прихожую и попытались снять тяжелую раму со стены, случилось необъяснимое. Оба грузчика, здоровые мужики, побледнели и отказались работать. Один перекрестился, второй просто выбежал на лестничную клетку, бормоча, что «оттуда на него смотрит его собственный труп». Деньги им были не нужны. Олег остался один на один с зеркалом. Он решил разбить его. Он схватил тот самый разводной ключ и с криком обрушил его на стекло. Удар был чудовищным, но зеркало даже не дрогнуло. Металл отскочил от его поверхности, словно от брони, выбив из рук Олега искру и не оставив на стекле ни царапины. Только по стеклу, как рябь по воде, прошла едва заметная волна. И из глубины комнаты донесся смех. Тихий, довольный смех его собственным голосом. Олег понял, что бежать некуда. Существо, сидевшее в зазеркалье, ждало. Оно хотело не просто напугать его, оно хотело его. Оно хотело выйти наружу. Следующей ночью Олег не стал прятаться в спальне. Он сел напротив зеркала, на табуретку, включил в прихожей весь свет и стал ждать. Он чувствовал, что так будет честно. Он хотел посмотреть в глаза своему страху. Оно появилось не сразу. Сначала потемнело стекло, словно кто-то залил его с обратной стороны чернилами. Потом чернота начала светлеть, и в ней проявилась комната. Та же самая прихожая, но какая-то неживая, пыльная, словно заброшенная сто лет назад. А в центре этой комнаты стоял ОН. Двойник был идеален. Та же небритая щетина, те же усталые глаза, та же старая футболка. Только взгляд... Взгляд у двойника был голодным. И в руках он держал большой осколок зеркала. — Здравствуй, — произнес двойник. Губы его шевелились, но звук, как и прежде, запаздывал, доносясь из ниоткуда. — Долго же ты сопротивлялся. — Кто ты? — выдавил из себя Олег. — Я — это ты. Тот, кого ты боишься увидеть. Тот, кого ты прячешь за улыбками и работой. Я — твоя трусость, твоя злость, твое одиночество. Я — всё то, что ты не принимаешь в себе. И я устал быть тенью. Я хочу жить. — Убирайся! — закричал Олег. — Уже не могу, — улыбнулся двойник. — И ты не сможешь. Смотри. Двойник поднял осколок и провёл им по своей щеке. Из пореза потекла кровь. Олег инстинктивно поднес руку к лицу и почувствовал жгучую боль на щеке. Он отдернул руку — на пальцах была кровь. — Что ты делаешь? — прошептал он, холодея. — Меняю нас местами, — ответил двойник. — Я делаю тебя настоящим. По кусочку. Он снова полоснул себя по руке. На предплечье Олега тут же вспухла и лопнула кожа, заливая рукав алой жидкостью. Боль была невыносимой. — Прекрати! — заорал Олег. — А ты войди и останови меня, — прошептал двойник, делая шаг к поверхности стекла. Стекло пошло рябью, и рука двойника, всё ещё сжимающая окровавленный осколок, начала проходить сквозь него, просачиваться в комнату Олега, словно сквозь толщу воды. Олег в ужасе отшатнулся. Рука двойника уже наполовину выбралась наружу, за ней показалось плечо. Воздух в комнате заледенел. Олег понял, что если это существо выберется полностью, он сам навсегда останется по ту сторону стекла, в этой пыльной пустоте. В отчаянии он заметался взглядом по прихожей. Что делать? Чем остановить монстра? Он вспомнил рассказы бабушки. Она была старой верующей и вешала зеркала только в чехлах из натуральной ткани, чтобы «нечисть не выходила». Он сорвал с вешалки своё тяжелое драповое пальто и, когда двойник уже почти наполовину перетек в комнату, извиваясь как червь, набросил пальто на зеркало. Раздался дикий, нечеловеческий вопль. Рука двойника, уже почти осязаемая, вцепилась в пальто, пытаясь сорвать его, но ткань была плотной. Олег навалился всем телом, прижимая пальто к раме, чувствуя, как под ним бьется, пульсирует что-то чудовищное. Вопль перешел в визг, а затем стих. Борьба под пальто прекратилась. Олег стоял, прижимаясь лбом к стене, тяжело дыша. Он боялся отойти. Всю ночь он простоял так, прижимая пальто к зеркалу. А когда за окном забрезжил рассвет, он, не снимая пальто, начал заколачивать раму досками. Он нашёл старые ящики из-под инструментов и намертво прибил их крест-накрест поверх пальто. Он больше никогда не снимал досок. Он заклеил все остальные зеркала в квартире бумагой, а мелкие побрил и выбросил в мусоропровод, ни в коем случае не глядя в их осколки. Прошло полгода. Олег привык жить в квартире без отражений. Он научился бриться на ощупь, причесываться, глядя в стену. Он чувствовал себя в безопасности, хотя иногда по ночам ему казалось, что он слышит глухой, приглушенный стук из-под досок в прихожей. Кто-то там, в темноте, за стеклом, тихонько царапался, просясь наружу. Но однажды утром, проходя мимо наглухо заколоченного зеркала, Олег остановился как вкопанный. Он почувствовал странный, ледяной сквозняк. Он поднял глаза. В самом верху, где доски прилегали неплотно к косяку, виднелась узкая щель. И в этой щели, в темноте, блеснуло стекло. Олег замер. Ему показалось, что в этом узком, длинном осколке, размером с палец, мелькнуло чье-то лицо. Его собственное лицо. Оно улыбалось. Он моргнул. Отражение в щели моргнуло следом. С идеальной, человеческой синхронностью. Всё было в порядке. Но Олег знал: это не так. Оно больше не пыталось вырваться из зеркала. Оно уже вышло. Оно сидело в его глазах, в его движениях. Оно стало им. А он сам? Он так и остался стоять там, в темноте за стеклом, прижавшись лицом к холодной глади, и смотрел, как его двойник живет его жизнью. В ту ночь Олег (или то, что называло себя Олегом) впервые за долгое время подошел к заколоченному зеркалу. Он приложил палец к щели и прошептал: — Тише, тише. Теперь твоя очередь ждать. А из щели, из-за досок, донеслось беззвучное, отчаянное царапанье. Мир по ту сторону зеркала оказался именно таким, каким Олег его себе и представлял: пыльным, серым и бесконечно тоскливым. Здесь не было ни красок, ни звуков, ни ветра. Только бесконечная анфилада комнат, уходящих в серую мглу, и везде — зеркала. Они висели на каждой стене, и в каждом из них отражался настоящий мир, мир живых, яркий и тёплый. Олег — настоящий Олег, тот, чья плоть и кровь остались по ту сторону стекла — сидел на холодном каменном полу в прихожей своего двойника. Он провёл здесь уже полгода. Или вечность. Здесь невозможно было отследить время. Сначала он кричал. Он бил кулаками в стекло, пытаясь прорваться обратно, в ту жизнь, где осталось его тело, его работа, его привычки. Двойник, занявший его место, первое время подходил к зеркалу и с улыбкой наблюдал за его мучениями. Потом ему это надоело, и он просто заколотил зеркало досками, оставив Олега в полной темноте и тишине. Но тишина здесь не была абсолютной. Олег слышал всё, что происходило в квартире. Каждый шорох, каждый вздох двойника, каждый звук телевизора или скрип половиц. Он слышал, как двойник разговаривал по телефону его голосом, как смеялся его смехом, как приводил в квартиру его друзей и они не замечали подмены. Это было страшнее любой физической пытки. В какой-то момент Олег сдался. Он перестал биться о стены своей стеклянной тюрьмы и начал исследовать её. Зазеркалье оказалось огромным. Оно простиралось настолько, насколько хватало воображения. Здесь были отражения всех комнат, всех вещей, но только в искажённом, вывернутом виде. Книги на полках стояли корешками внутрь, часы шли в обратную сторону, а вода в отражённом кране текла не вниз, а вверх, собираясь в капли на поверхности раковины. Самым жутким открытием стало то, что он здесь не один. Зазеркалье было населено. Он встретил их на третий месяц своего заточения. Они выходили из серой мглы, беззвучно ступая по каменному полу. Люди. Вернее, то, что когда-то было людьми. Мужчины, женщины, дети — все они смотрели на Олега пустыми, выцветшими глазами. — Ты новенький? — спросила его однажды старуха в рваном платке. Её голос звучал как шорох сухих листьев. — Давно здесь? — Полгода, — ответил Олег, с ужасом разглядывая её полупрозрачное лицо. — Полгода? — старуха горько усмехнулась. — Счастливчик. А я здесь уже пятьдесят лет. С той самой поры, как повесила в прихожей то про́клятое трюмо. Она рассказала ему историю, от которой кровь стыла в жилах даже здесь, где у Олега уже не было крови. Оказывается, зеркало было порталом. Ловушкой, созданной кем-то или чем-то очень давно. Оно притягивало к себе тех, кто боялся собственного отражения, кто ненавидел себя, кто прятал глубоко внутри тёмные мысли и желания. Оно высасывало из них жизнь, делало их уязвимыми, а затем выпускало на волю их двойников — идеальные копии, лишённые совести и страха. — Мы здесь — отражённые, — объяснила старуха. — А те, кто там — отражающие. Они живут нашей жизнью, пока мы гнием в этой серости. И с каждым годом нас становится всё больше. Зеркал в мире много. Олег слушал её и понимал, что попал в ад, созданный не Богом и не дьяволом, а самими людьми. Ад, где единственное наказание — вечное наблюдение за тем, как кто-то другой проживает твою жизнь. Иногда к зеркалам, выходившим в мир живых, подходили другие узники. Они смотрели на своих счастливых двойников и плакали. Плакали беззвучно, потому что здесь, в зазеркалье, даже слёзы были лишь отражением. Однажды Олег увидел девочку лет семи. Она стояла у большого трюмо в спальне, за которым сейчас жила её копия. Настоящая девочка, с тонкими косичками и огромными печальными глазами, прижимала ладошки к стеклу и шептала: — Мамочка, это же я. Я здесь, мамочка. Забери меня. А по ту сторону стекла её мать, ничего не подозревая, расчёсывала волосы её двойнику, улыбалась и говорила ласковые слова. Двойник девочки при этом смотрел в зеркало прямо на настоящую девочку и ухмылялся. Ухмылялся нагло, победно, зная, что правда никогда не выйдет наружу. Олег не выдержал этого зрелища. Он отвернулся и побрёл дальше, вглубь зазеркалья, надеясь найти хоть какой-то выход. Он брёл мимо бесконечных рядов зеркал, в которых отражались чужие жизни: свадьбы, похороны, дни рождения, ссоры, примирения — весь калейдоскоп человеческого существования, лишённый для него всякого смысла. Он понял, что единственный способ выжить здесь — это перестать быть собой. Перестать хотеть, надеяться, чувствовать. Нужно было стать таким же пустым и серым, как это место. И он почти преуспел в этом. Но однажды, блуждая по бесконечным коридорам, он наткнулся на дверь. Обычную деревянную дверь, каких здесь было множество. Но эта отличалась от других. На ней не было зеркала. Вместо стеклянной поверхности — матовая, шершавая краска. Олег толкнул дверь. Она поддалась. За ней оказалась комната. Не серая и пыльная, как всё вокруг, а светлая, залитая тёплым жёлтым светом. В центре комнаты стояло кресло-качалка, а в кресле сидела женщина. Она была старой, очень старой, но глаза её горели молодым, живым огнём. — Я ждала тебя, — сказала она голосом, полным силы. — Меня зовут Вера Кирилловна. И я здесь единственная, кто помнит, как выглядит надежда. Олег опешил. За всё время в зазеркалье он не встречал никого, кто бы излучал столько жизни. — Вы... вы тоже пленница? — спросил он. — Я? — старуха усмехнулась. — Нет, милый. Я здесь хозяйка. Вернее, была хозяйкой, пока не попалась в собственную ловушку. И она рассказала ему историю, от которой у Олега перехватило дыхание. Оказывается, это зеркало, как и многие другие, создала она. Вера Кирилловна была потомственным магом, хранительницей древних знаний. Её род веками защищал людей от тварей, живущих в зазеркалье. Они ставили печати на зеркала, заклинания и обереги, чтобы нечисть не могла выйти в мир людей. — Но я ослушалась старших, — вздохнула она. — Я решила, что смогу управлять этим миром. Я хотела создать идеальных слуг, лишённых воли, но обладающих внешностью людей. Я открыла проход слишком широко, и твари хлынули наружу. Они не просто копируют людей, они высасывают их души, оставляя здесь пустые оболочки. А меня, создательницу, заточили здесь, как предупреждение другим. Олег слушал и не верил своим ушам. — Значит, есть способ выбраться? — спросил он с надеждой. — Способ есть всегда, — кивнула Вера Кирилловна. — Но он страшнее, чем само заточение. Чтобы выйти отсюда, нужно уничтожить своё отражение. Не просто прогнать, а именно уничтожить. Полностью, без остатка. Но сделать это можно только с одной стороны — с вашей, человеческой. Тот, кто здесь, бессилен против того, кто там. Вы — тени, призраки. Вы не можете причинить вред живому существу. — Но как же тогда? — воскликнул Олег. — Ты должен заставить его самого прийти сюда, — глаза старухи блеснули. — Заставить добровольно войти в зеркало. Тогда равновесие нарушится. Тот, кто был тенью, станет человеком, а тот, кто был человеком, станет тенью. Но это не освобождение, это обмен. Кто-то должен остаться здесь навечно. Олег поник. Значит, надежды нет. Он никогда не заманит двойника сюда добровольно. Зачем тому меняться местами, если он и так прекрасно живёт его жизнью? — Но есть и другой путь, — тихо добавила Вера Кирилловна. — Самый опасный. Ты можешь разбить зеркало изнутри. — Как? — Олег поднял голову. — Здесь, в зазеркалье, есть сердце. Центр, откуда расходятся все пути. Если разбить его, рухнет всё. Все зеркала, все отражения, все двойники. Но вместе с ними исчезнем и мы. Ты понимаешь? Ты уничтожишь не только своих врагов, но и себя. И всех, кто здесь заперт. Мы перестанем существовать. Просто исчезнем, как небывальцы. — А что там, в центре? — спросил Олег, чувствуя, как в груди зарождается безумная решимость. — Там самое большое зеркало. Изначальное. То, с которого всё началось. Оно висит в доме моих предков, в заброшенной усадьбе под Петербургом. Сейчас там никто не живёт, но зеркало продолжает висеть. Если ты сможешь добраться до него и разбить, всё кончится. — Но как я доберусь до него, если я здесь? — Зазеркалье — это не просто тюрьма, это сеть, — объяснила Вера Кирилловна. — Все зеркала соединены между собой. Если ты достаточно силён духом, ты сможешь перемещаться между ними. Ты видел здесь других пленников? Они сидят у своих зеркал и смотрят на свою прошлую жизнь. Они боятся уйти вглубь, боятся потерять последнюю связь с миром. Но ты должен быть смелее. Ты должен идти. Олег долго молчал. Перед ним стоял выбор: вечность в серой тоске или смерть, которая освободит тысячи таких же, как он, страдальцев. Он вспомнил девочку с косичками, прижимающую ладошки к стеклу. Вспомнил старуху, пятьдесят лет гниющую заживо. Вспомнил себя, полгода слушающего, как его двойник живёт его жизнью. — Я пойду, — твёрдо сказал он. Вера Кирилловна улыбнулась и протянула ему маленький осколок зеркала, острее бритвы. — Это тебе. Если встретишь кого-то из тварей в пути, это единственное, чем ты сможешь защититься. Они боятся своих же осколков. Помни: не сворачивай. Иди только вперёд, туда, где темнее всего. Сердце зазеркалья — в самой глубокой тьме. Олег взял осколок, поклонился старухе и вышел в серый коридор. Путь к свободе через смерть начался. Он шёл долго. Мимо проплывали бесконечные отражения чужих жизней. Он видел лица, искажённые гримасами боли и радости, видел города и деревни, океаны и пустыни — всё, что когда-либо отражалось в зеркалах. Иногда из темноты на него набрасывались тени — слуги двойников, охраняющие свою территорию. Они были быстры и безжалостны, но осколок Веры Кирилловны жалил их больнее огня, и они отступали. Однажды он провалился в чьё-то отражение. Это была спальня молодой женщины. Она сидела перед туалетным столиком и плакала. Рядом стоял мужчина, её муж, и кричал на неё. Олег не слышал звуков, но видел, как искажается его лицо от злобы. Вдруг женщина подняла голову и посмотрела прямо на Олега. Она увидела его. Протянула руку к зеркалу. — Помоги, — прошептала она одними губами. — Он убьёт меня. Забери меня. Олег замер. Он мог бы протянуть руку, коснуться стекла с той стороны. Мог бы попытаться вытащить её сюда, в серость. Но что бы это дало? Ещё одна пленница. Ещё одна заживо погребённая душа. — Прости, — прошептал он в ответ и пошёл дальше, слыша за спиной её беззвучный плач. Тьма сгущалась. Воздух становился тяжелее, дышать было почти невозможно. Олег чувствовал, что приближается к цели. Сердце зазеркалья было близко. И тут он увидел его. Огромное, во всю стену, зеркало в тяжёлой дубовой раме. Оно не отражало ничего, кроме тьмы. Абсолютной, непроглядной черноты. Из этой черноты на Олега смотрели сотни, тысячи пар глаз. Глаза тех, кто когда-то был людьми и кого поглотила бездна. Они ждали. Ждали, когда он сделает шаг. Олег поднял осколок. Рука его дрожала. Он знал: один удар — и всё исчезнет. И он, и его мучитель, и все эти несчастные души. Но исчезнут и двойники. Перестанут существовать все, кто украл чужие жизни. — Простите меня, — прошептал он, обращаясь к бесчисленным теням за спиной. — Это единственный выход. Он замахнулся осколком, чтобы ударить по зеркалу, но в этот момент гладкая поверхность пошла рябью, и из черноты выступило лицо. Лицо его двойника. — Не смей, — прошипел двойник. — Если ты это сделаешь, ты убьёшь не только меня. Ты убьёшь себя. Настоящего себя. Ты перестанешь существовать. Никто не вспомнит о тебе. Твоя жизнь сотрётся, как будто её никогда и не было. — Моей жизни всё равно больше нет, — ответил Олег. — Ты забрал её. — Но ты можешь её вернуть! — в голосе двойника зазвучали панические нотки. — Я уйду! Я найду другое зеркало, другого человека! Оставь это зеркало, и я исчезну из твоей жизни! Клянусь! — Ложь, — Олег покачал головой. — Ты будешь охотиться дальше. Ты будешь мучить других людей, других детей, других стариков. Всё это кончится здесь и сейчас. Двойник взвыл и бросился на него сквозь стекло. Его руки, похожие на щупальца тьмы, обхватили горло Олега, сдавливая, душа. Олег задыхался, но из последних сил, уже теряя сознание, ударил осколком по черной глади. Звук разбиваемого стекла был оглушительным. Он разнёсся по всему зазеркалью, проник в каждый уголок, в каждое отражение. Мир вокруг Олега начал рушиться. Стены пошли трещинами, пол уходил из-под ног. Тени с визгом разлетались в разные стороны. Двойник разжал руки и, крича, начал рассыпаться в прах, уносимый неведомым ветром. Олег падал в бесконечность, чувствуя, как его собственное тело становится лёгким, почти невесомым. А потом наступила тишина. И свет. Яркий, ослепительный, живой свет. Олег открыл глаза. Он лежал на полу в своей прихожей. Настоящей прихожей, залитой солнечным светом. Над ним склонились люди в белых халатах. «Скорая помощь», «Карета скорой помощи», — мелькнуло в голове. — Олег Петрович, вы слышите меня? — спросил молодой врач. — Вы потеряли сознание у себя в квартире. Соседи вызвали нас, услышали грохот. Олег с трудом сел. Голова гудела, но в остальном он чувствовал себя... живым. Настоящим. Он поднял глаза туда, где висело большое зеркало в дубовой раме. Рама была пуста. Ни стекла, ни осколков. Только гвозди, торчащие из стены, да следы от досок, которыми он когда-то заколачивал проход. — Где зеркало? — хрипло спросил он. — Какое зеркало? — удивился врач. — Мы когда вошли, здесь ничего не было. Только пустая рама. Вы, видимо, её сорвали, когда падали. Олег перевёл взгляд на свои руки. В правой руке он всё ещё сжимал маленький острый осколок. Тот самый, что дала ему Вера Кирилловна. Он был настоящим. Значит, всё это было не сном. — Всё в порядке, — сказал он врачу, пряча осколок в карман. — Всё действительно в полном порядке. Он вышел на лестничную клетку вместе с медиками, закрыв дверь квартиры. Проходя мимо большого трюмо в холле первого этажа, он мельком взглянул на своё отражение. Из зеркала на него смотрел усталый, немного помятый, но совершенно обычный человек. Человек, который победил свой страх. Олег улыбнулся своему отражению. Отражение улыбнулось ему в ответ. Вовремя, синхронно, как и положено. Но когда он уже выходил из подъезда, ему показалось, что на долю секунды, в самом краю зеркальной поверхности, мелькнула чья-то тень. Чья-то знакомая, старая, усталая тень. Тень женщины в кресле-качалке, с глазами, полными надежды. Она не исчезла. Она осталась там, наблюдая. Живая, как напоминание о том, что некоторые миры никогда не исчезают до конца. Олег вздрогнул, но не обернулся. Он вышел на улицу, вдохнул полной грудью весенний воздух и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему свободным. Но осколок в кармане он так и не выбросил. На всякий случай. Ведь кто знает, сколько ещё зеркал в этом мире ждут своего часа.