Вагоны почти пустые

Вагоны почти пустые Его зовут Артём. Тридцать один год. Уже четвёртый год работает удалённо — аналитик данных в международной IT-компании, которая давно разрешила не появляться в офисе. Из дома выходит редко: продукты по списку, прогулка с собакой соседки (когда она в командировке), иногда барбершоп раз в пять недель. Лишние встречи выжигают его, как кислота. Он заметил её впервые в середине ноября — в понедельник, в 00:17, на Серпуховско-Тимирязевской линии, между «Цветным бульваром» и «Чеховской». Тогда на ней была та же чёрная водолазка с горлом под самый подбородок. Артём тогда подумал: «Как будто она специально прячет шею, чтобы кто-то очень сильно захотел её открыть». Её зовут (он узнал позже) Лиза. Двадцать семь. Работает графическим дизайнером-фрилансером, в основном ночью, потому что днём слишком много уведомлений и созвонов. Живёт одна в съёмной однушке на «Динамо», окна выходят на Ленинградку. Любит запах мокрого асфальта после дождя и старые японские детективы. Курит вейп с вишнёвым вкусом, но только на балконе и только когда очень устала. Тот первый раз он просто смотрел. Потом стал ездить именно этим поездом — не каждый день, но чаще, чем нужно. Говорил себе: «просто совпадение», «просто удобно по времени». Лгал. Он стоял у поручня в середине вагона и смотрел не на неё, а на отражение в чёрном стекле. Так безопаснее. В отражении можно задержаться взглядом чуть дольше, чем если смотреть прямо. Девушка сидела на угловом сиденье, ноги скрещены, телефон в обеих руках, большие наушники. Свет от экрана подсвечивал ей скулы и подбородок. На ней была та самая тонкая чёрная водолазка — та, от которой у него уже третий месяц начинало стучать в висках. Он знал, что это иррационально. Знал, что она просто человек в метро в двадцать минут первого ночи. Знал, что у неё, скорее всего, болит голова после десятичасового рендера, или она переписывается с заказчиком, который опять хочет «ещё чуточку потемнее и поагрессивнее», или смотрит очередной дораму, чтобы отключить голову. И всё равно. Всё равно каждый раз, когда она чуть наклоняла голову и открывалось несколько сантиметров кожи между высоким воротом и мочкой уха — у него внутри будто кто-то резко дёргал за раскалённую проволоку. Не вниз, не к паху даже — выше. К диафрагме, к горлу, к основанию черепа. Как будто тело решило, что сейчас самое время умереть от переизбытка адреналина и дофамина одновременно. Он закрывал глаза на секунду, пытался дышать через нос медленно, считал до восьми на вдохе и на выдохе. Не помогало. Картинки всё равно лезли. Пальцы на её запястьях. Не просто взять — сжать так, чтобы она сначала удивилась, а потом поняла, что отпустить уже не получится. Ладонь на её горле поверх этого чёртова ворота — не душить, а просто держать, чувствовать, как бьётся сонная артерия под тонкой тканью. Прижать её к холодной металлической стене между вагоном и тамбуром, где вечно пахнет железом и чужим парфюмом, и посмотреть ей в глаза снизу вверх, пока она будет пытаться решить — кричать или нет. Он не хотел её насиловать. Это важно. Он повторял это себе раз десять за последние четыре минуты. Он хотел, чтобы она *сама* захотела. Чтобы в какой-то момент её зрачки расширились не от страха, а от внезапного понимания: «а ведь я могу это позволить». Чтобы она сама чуть приоткрыла рот, сама подалась навстречу, сама положила ладонь ему на грудь — не оттолкнуть, а просто проверить, насколько сильно его колотит. Но она продолжала смотреть в телефон. А он стоял и чувствовал, как внутри него нарастает давление, как в старом паровом котле, у которого уже трещит предохранительный клапан. Только клапана не было. Совсем. На «Динамо» она вдруг подняла голову и посмотрела прямо на него. Секунда. Две. Взгляд спокойный, чуть усталый, без интереса и без испуга. Просто «а, ещё один человек в вагоне». Потом она снова опустила глаза к экрану. И вот это «просто ещё один человек» ударило его сильнее, чем если бы она закричала. Он отвернулся к стеклу. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас услышат все оставшиеся в вагоне. Горло сжалось до состояния тонкой трубочки. Он заставил себя сделать шаг назад, потом ещё один, пока не упёрся спиной в противоположную дверь. На следующей станции она встала. Прошла мимо него, не глядя. От неё пахло чем-то лёгким, фруктово-цветочным и немного потом — обычным человеческим запахом конца долгого дня. Двери закрылись. Он остался один в вагоне и только сейчас понял, что всё это время держал поручень так сильно, что пальцы побелели и почти онемели. Поезд тронулся. А внутри него ничего не кончилось. Просто стало чуть тише. Как будто кто-то на мгновение приоткрыл клапан, выпустил немного пара — и снова закрутил гайку. До следующей встречи в чёрной водолазке. До следующего вагона. До следующего «а ведь я могла бы». Он знал, что оно придёт снова. И знал, что опять ничего не сделает. Пока что.