Вагоны почти пусты-3

Прошёл ещё месяц. Артём перестал ездить по той ветке вообще. Пересела на МЦК, потом вообще на такси, хотя это было в три раза дороже. Говорил себе, что просто оптимизирует время. На самом деле боялся увидеть её снова — теперь уже с кем-то. Но страх был не простым: он смешивался с чем-то густым, липким, что оседало в груди, как осадок от дешёвого вина. Ночью он просыпался от снов, где её шея была не просто открыта, а разорвана — не им, но из-за него. И это приносило странное облегчение. А потом, в начале марта, в пятницу вечером, он всё-таки сорвался. Вагон был почти пустой — только он, старушка с авоськой и она. На ней опять была та самая чёрная водолазка. Только теперь ворот чуть сполз, и стало видно тонкую линию ключицы и начало той самой цепочки с полумесяцем. Артём заметил, как её кожа слегка покраснела — может, от жары в вагоне, может, от чего-то другого. Он представил, как эта краснота распространяется ниже, под тканью, и как он мог бы её усилить. Не лаской. Давлением. Она подняла глаза. На этот раз задержала взгляд дольше обычного. Не три секунды. Семь. Может, восемь. Потом медленно, очень медленно, сняла наушники. Положила их на колени. И сказала тихо, но так, чтобы он услышал сквозь стук колёс: «Ты уже давно на меня смотришь. Я устала притворяться, что не замечаю». Артём открыл рот — и ничего не сказал. Горло пересохло мгновенно. В голове вспыхнула картинка: его руки на её горле, не просто держат, а сжимают. Не до смерти сразу — медленно, чтобы она почувствовала, как воздух уходит, как тело слабеет, а глаза расширяются от паники. Он представил её ногти на его запястьях — царапают, но слабо, потому что сил уже нет. А потом — ничего. Только тишина и её тело, обмякшее у стены вагона. И его собственное облегчение, как будто кто-то наконец-то выключил шум в голове. Она встала. Подошла ближе. Остановилась в шаге. «Если ты так и будешь молчать, я выйду на следующей. А если скажешь хоть что-то честное — может, доедем вместе до конца ветки. И посмотрим, что будет дальше». Поезд замедлился перед станцией. Она смотрела прямо в него — спокойно, чуть устало, но уже не равнодушно. Артём почувствовал, как внутри него наконец-то повернули тот самый клапан — не до конца, но достаточно, чтобы пар пошёл наружу, а не внутрь. Но пар был отравленным. Он представил, как тянет её в тамбур, где никто не увидит. Дверь за ними закрывается. Его ладонь на её рту — не дать крикнуть. Другая рука рвёт водолазку вниз, обнажая кожу, которую он так хотел увидеть. Не нежно. Грубo, чтобы остались следы. Чтобы она боролась, но в итоге сломалась — не от боли, а от понимания, что сопротивление только усиливает его желание. Он хотел услышать её дыхание — прерывистое, испуганное, а потом сдавленное. Хотел почувствовать, как её тело напрягается под ним, а потом расслабляется не по своей воле. И в конце — тишина. Её глаза пустые, как чёрное стекло в окне вагона. Его руки в крови — не обязательно от убийства, но от того, что придёт вместе с ним. Он сделал полшага вперёд. И сказал первое, что пришло в голову — хрипло, почти шёпотом: «Я не знаю, как тебя зовут». Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел тысячу раз в голове. «Лиза», — сказала она. «А тебя?» Поезд остановился. Двери открылись. Артём взглянул на неё — и увидел в её глазах не интерес, а вызов. Как будто она знала, о чём он думает. Как будто ждала, чтобы он сорвался. «Артём», — ответил он, и его голос дрогнул. Она кивнула. «Тогда пошли. Моя станция через две». Они вышли вместе на платформу «Полянка». Ночь была сырая, с запахом дождя и выхлопов. Артём шёл рядом, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулаки. В голове крутилось: «Сейчас. В подворотне. Никто не увидит». Он представил её прижатой к стене — не в метро, а здесь, на улице. Его нож (которого у него не было, но мог бы быть) у её горла. Лезвие холодное, как металл поручня. Она шепчет: «Не надо», но глаза говорят обратное — или ему так кажется? Он хотел сорвать с неё всё, что скрывает тело, и взять то, что она не отдаст добровольно. А потом — удар. Чтобы закончить. Чтобы не мучила больше. Но он ничего не сделал. Просто проводил её до подъезда — старой хрущёвки с облупившейся краской. «Спасибо», — сказала она у двери. «Может, увидимся ещё? В том же вагоне». Артём кивнул. Улыбнулся — криво, неестественно. Она ушла внутрь. А он стоял на улице, чувствуя, как желание не уходит, а растёт. Теперь оно было не просто фантазией — оно имело имя. Лиза. И адрес. Он знал, что вернётся. Не в вагон. К ней. И на этот раз клапан не выдержит.