Часть 1

Город просыпался в серых тонах. Элис знала это лучше всех — она видела рассвет каждый день, возвращаясь с ночной смены. Автобусы ещё не ходили, такси стоило денег, которых не было, поэтому она шла пешком через весь Хорент. Сорок минут быстрым шагом, мимо заколоченных витрин, мимо мусорных баков, из которых пахло гнилью и вчерашним перегаром, мимо стен, расписанных чужими именами. Хорент не любил чужих. И своих тоже не особо жаловал. Она свернула в переулок, перепрыгнула через лужу (носки всё равно промокли — дыра в подошве давала о себе знать), и наконец увидела его. Дом. Маленький, старый, с облупившейся краской и покосившимся забором. Единственное место, где её ждали. Из трубы шёл дым — мама встала. Элис прибавила шагу. Внутри пахло пирогами. Это было единственное, что мама могла делать теперь, когда болезнь скрутила руки. Готовить. Месить тесто, резать капусту, зажигать духовку — эти простые движения давались ей легче, чем попытки встать с кровати по утрам. И Элис никогда не говорила, что продукты, на которые куплена эта капуста, могли бы потянуть ещё пару дней. Потому что видеть маму на кухне, живую, тёплую, занятую делом — это стоило любых денег. — Ты не спала опять, — сказала Хелен, не оборачиваясь. — Я слышала, как ты пришла в два. А сейчас половина седьмого. — Работы было много, — Элис стянула мокрые кроссовки, бросила их у порога. — В кафе аврал. — Ты врёшь. Элис замерла. Мать редко говорила это в лоб. — В кафе ты работаешь днём. Ночью ты где-то ещё. И пахнет от тебя не едой, а… — Хелен повернулась, вгляделась в лицо дочери, — …а дорогой. И страхом. Элис молчала. Хелен вытерла руки о фартук. Руки дрожали — всегда дрожали теперь. — Они приходили вчера, когда тебя не было. Коллекторы. Фер прислал своих псов. Сказали, что если через неделю не будет хотя бы половины, они заберут дом. Элис закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодной стене. — Я знаю, мам. Я решу. — Как? — голос матери дрогнул. — Ты работаешь на двух работах, спишь по три часа, ешь раз в день. Как ты решишь? Ты себя убьёшь раньше, чем они придут. Элис открыла глаза. Посмотрела на мать — на её седые волосы, на руки, которые уже не могли держать кастрюлю, на глаза, в которых не осталось надежды. — Я схожу к Леону, — сказала она. Тишина стала тягучей, как патока. Хелен побледнела. Села на табуретку, потому что ноги перестали держать. — Нет, — выдохнула она. — Доченька, только не к нему. Лучше я умру. Лучше я сама пойду к Феру, буду на коленях ползать, но не к нему. — Мам… — Ты не знаешь, кто он! — Хелен схватила её за руку — хватка оказалась неожиданно сильной. — Он не просто бандит. Он хуже. Он слепой, но видит каждого насквозь. Говорят, у него дар — он читает людей, как книги. Он никому не прощает. Никогда. Элис высвободила руку. Осторожно, чтобы не сделать больно. — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда, — прошептала мать. — Нет, — Элис покачала головой. — Когда у тебя забирают дом, когда мать умирает от болезни, потому что нет денег на лекарства, когда коллекторы звонят по ночам и обещают изнасиловать твою дочь — выбора нет. Есть только сделки. Она натянула кроссовки обратно — мокрые, холодные, с дырой на левом носке. — Я вернусь вечером. Не жди к ужину. Хелен хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Только слёзы потекли по щекам. Элис вышла, не оборачиваясь. Запах пирогов провожал её до самой калитки. Город встретил её ветром и серым небом. Хорент не умел иначе.