Пролог

      Говорят, есть места, куда люди заходят ради чуда, а выходят уже немного другими. Наш Цирк был именно таким. Но для меня это не было просто шоу — это была моя природа.       Он не стоял на одном месте дольше, чем того хотели звёзды. Сегодня его купол можно было увидеть на окраине сонного городка, завтра — где-нибудь на пустынном поле, а послезавтра о нём уже спорили бы на ярмарке, уверяя, что всё это им просто померещилось. Его шатры пахли сахарной ватой, пылью, гримом и озоном — тем самым запахом, который зависает в воздухе прямо перед ударом молнии. По вечерам в небе дрожали огни, тонкие, как нити, и под их мерцанием даже самые обычные люди начинали говорить тише, будто боялись спугнуть магию.       Но магия была не тем словом. Не совсем.       На нашей Земле издавна обитали не только люди, но и монстры. И я, Настя, теперь была одной из них. Я росла среди существ, для которых время было скорее привычкой, чем законом. Среди тех, чьи имена не любили произносить вслух и чьи улыбки могли быть как спасением, так и предупреждением. Я знала, что под яркими огнями арены всегда есть тень, а под смехом — нечто древнее, глубокое и слишком долго молчавшее.       Моя старая жизнь оборвалась на пороге смерти. Тот, кто нашел меня тогда, не просто спас — он возродил меня, обратив в себе подобную. Безликие редко прибегают к обычному размножению, они предпочитают создавать семьи через обращение, и так я обрела отца.       Сплендормен.       Отец умел входить в шатёр так, будто вместе с ним в помещение влетали солнце, музыка и добрая порция безумия. Высокий, почти под три метра ростом, он неизменно вызывал трепет. Его черный фрак в яркий разноцветный горошек, красная галстук-бабочка и черный цилиндр казались верхом нелепости, если бы не аура силы, исходящая от него. Он всегда держал при себе чёрную трость с золотым набалдашником, а его лицо — если это можно было так назвать — состояло лишь из бездонных черных глаз и вечной, застывшей улыбки.       Сплендор был оптимистом. В легендах о нём говорили как о том, кто выводит заблудившихся детей из мрачного леса своего брата Слендера, даря им воздушные шарики. Он предпочитал решать любые проблемы смехом, но я видела и другую его сторону. Когда он волновался или гневался, из его спины медленно вырастали иссиня-черные щупальца, на концах которых позвякивали золотые бубенчики. Этот звук — тонкий, хрустальный звон — был самым мирным и одновременно самым жутким звуком в моей жизни.       Он был директором Цирка, его сердцем и его блестящей, невыносимо харизматичной бедой. Я называла его папой, а он меня — котёнком, коть, солнышком. От этих ласковых прозвищ у меня неизменно портилось настроение (всё-таки во мне жила тьма безликих), но одновременно становилось легче дышать. С виду мы были не похожи ни на кого в мире: он — сияющий гигант; я — девушка, в чьих глазах темнота жила отдельной жизнью, с привычкой смотреть на мир так, словно он был обязан сначала меня развеселить, а потом уже существовать дальше.       В тот вечер Цирк был особенно тих.       Так бывает редко — мы плохо переносили тишину. Сплендор сидел за столом, разбирая бумаги, а его щупальца мерно покачивались за спиной, заставляя бубенчики едва слышно отстукивать ритм. Я, полусонная и недовольная затянувшимся днем, хотела лишь оказаться в своей кровати и уснуть. За стенами шатра ветер трепал канаты, и казалось, будто сам вечер задержал дыхание в ожидании.       Скажу честно, мы уже не ждали нового ассистента.       Прокси, помощники, секретари — как их только не называли те, кто пытался удержаться в нашей труппе. Нам нужен был кто-то, кто не сойдет с ума, увидев, как директор снимает цилиндр вместе с верхней частью реальности, и не сбежит, когда из теней полезут наши «домашние любимцы». Достойной кандидатуры всё не находилось.       И вот, когда ночь уже окончательно вступила в свои права, в наш шатёр буквально ввалился тот, кому предстояло изменить всё.       Его звали Егор.       Тогда это имя казалось пустым звуком. Всего лишь еще один человек с дрожащими руками, растерянным взглядом и нелепой привычкой извиняться перед каждым столбом. Он выглядел слишком обычным, слишком неуклюжим и пришел слишком поздно.       Я думала, что это будет очередное скучное прослушивание, которое закончится тем, что Сплендор вручит ему шарик и выставит за ворота.       Как же я ошибалась.       В наш Цирк не приходят случайно. Здесь не нанимают людей просто из нужды. Если кто-то, спотыкаясь о собственные ноги, входит под купол к Безликому, значит, Вселенная уже сделала свой выбор. Иногда, чтобы стать частью чего-то великого и пугающего, достаточно один раз перепутать всё на свете: произнести не то имя, принести не тот кофе или — в нашем случае — бросить не тот корнеплод.       Судьба, которая до этого лениво перелистывала страницы, вдруг замерла. И я готова поклясться, что в тот момент улыбка моего отца стала чуточку шире.       Шоу начиналось.